преклонись

Нэйт Джейкобс всегда считал, что любовь — это дефект конструкции. Биологический сбой, превращающий сильных мужчин в слюнявых идиотов, а слабых — в чудовищ вроде его отца. Любовь, в понимании Нэйта, пахла фальшивыми извинениями, чужим дешевым одеколоном на воротнике и виски, разлитым по ковру родительской спальни. Это было оружие массового поражения, замаскированное под что-то возвышенное. Сам он был чистым механизмом: расчет, мышечная масса, холодный контроль и безупречный фасад.

Он не умел любить. Он искренне гордился этим.

Когда в его жизни появилась Кэсси — не та глупая блондинка из школьного коридора, на которую пускали слюни второкурсники, а Кэсси, прячущаяся в его пикапе, Кэсси с глазами святой мученицы и губами цвета спелой вишни, — он решил, что нашел идеальную игрушку. Фарфоровую куклу, которую можно ломать, собирать заново, прятать в шкафу и доставать, когда захочется почувствовать себя богом. Она жаждала повиновения так же отчаянно, как он жаждал власти. Она молилась на него, стирала колени до синяков, умоляла любить ее, соглашалась быть тайной, грязью, грехом — кем угодно, лишь бы быть рядом.

И Нэйт пользовался этим. Он брал все, что она предлагала, уверенный, что держит руку на пульсе.

Он ошибся только в одном: он не заметил, как кукла начала оживать под его пальцами, а он сам начал дышать ее воздухом.

В комнате пахло грозой и ее сладкими, удушающими духами с нотами ванили и клубники. На улице начинался дождь, редкие тяжелые капли разбивались о стекло спальни Нэйта, отбивая медленный, погребальный ритм.

Кэсси сидела на краю его идеально заправленной кровати. На ней было простое хлопковое платье блекло-голубого цвета — никаких каблуков, никакого вызывающего макияжа, никакой отчаянной попытки скопировать Мэдди или угодить его фантазиям. Ее волосы были небрежно собраны, а под глазами залегли тени, похожие на кровоподтеки. Но в ее позе не было привычной покорности. Спина была неестественно прямой, словно внутри нее вместо позвоночника натянули стальной трос.

Нэйт стоял у комода, привычно оперевшись на него ладонями, возвышаясь над ней. Этот ракурс всегда работал: он был крупнее, тяжелее, опаснее. Люди сжимались под его взглядом. Но Кэсси даже не подняла головы.

– Ты ведешь себя нелепо, Кэс, – произнес он, и его голос прозвучал низко, бархатно, с той снисходительной уверенностью, которая обычно заставляла ее дрожать от стыда и желания оправдаться. – Перестань устраивать драму. Все закончилось. Спектакль Лекси остался позади. Мэдди перебесится. Мы пережили худшее.

Она молчала. Ее пальцы, тонкие и бледные, лежали на коленях абсолютно неподвижно. Никаких заламываний рук. Никаких слез.

Это молчание было странным. Оно было плотным, осязаемым, и впервые за долгое время Нэйт почувствовал, как по позвоночнику пробежал легкий, колючий холодок раздражения.

– Ты меня слышишь? – нахмурился он, делая шаг вперед. – Я сказал, все в порядке. Я здесь. Ты можешь остаться сегодня. Завтра я заберу твои вещи от мамы, и ты просто переедешь ко мне. Никто больше не посмеет сказать тебе ни слова. Я все решу.

Кэсси наконец подняла взгляд.

Нэйт замер на полушаге. Он готовился увидеть в ее глазах обычную для нее бурю: обожание, страх, стыд, безумие неразделенной привязанности. Он ждал слез, которые привык стирать с ее щек большим пальцем, чувствуя себя великодушным правителем.

Но глаза Кэсси были пустыми. Не мертвыми, нет. Они были очищенными. Словно все те пожары, которые бушевали в ней месяцами, наконец выгорели дотла, оставив после себя лишь холодную, кристальную гладь льда.

– Я не останусь, Нэйт, – сказала она.

Ее голос звучал тихо, без малейшей дрожи. Это было не объявление войны и не истеричный ультиматум. Это была простая констатация факта.

– О чем ты говоришь? – Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, натянутой. – Куда ты пойдешь? Ты разрушила все свои мосты, Кэсси. Твои друзья тебя ненавидят. Твоя сестра выставила тебя шлюхой перед всей школой. Твоя мать не просыхает. Кроме меня, у тебя никого нет.

Он намеренно бил по самым больным местам. Он знал карту ее уязвимостей наизусть: каждый шрам, каждый комплекс, каждую детскую травму. Он нажимал на них с хирургической точностью, ожидая, что сейчас она сломается, заплачет, упадет ему на грудь и будет умолять простить ее за глупые мысли.

Но Кэсси даже не моргнула.

– Ты прав, – спокойно согласилась она. – У меня никого нет. Но самое страшное, Нэйт... Самое страшное то, что тебя у меня тоже никогда не было.

Она медленно поднялась с кровати. Ее движения были плавными, почти невесомыми. Она подошла к прикроватной тумбочке, взяла маленькую сумочку и поправила ремешок на плече.

Внутри Нэйта что-то щелкнуло. Грубый, незнакомый механизм провернулся в груди, отдаваясь тупой, ноющей болью под ребрами. Воздух в комнате вдруг стал густым, как смола.

– Сядь, – приказал он. Тон изменился: исчезла снисходительность, осталась лишь неприкрытая угроза.

– Нет.

– Я сказал, сядь на кровать, Кэсси. Нам нужно поговорить.

– Нам не о чем говорить, Нэйт. Мы оба знаем этот сценарий. Ты будешь говорить мне, какая я сумасшедшая. Потом скажешь, что только ты можешь защитить меня от мира. Потом поцелуешь меня, и я поверю, что нужна тебе. А на следующий день ты пройдешь мимо меня в школе, глядя сквозь меня, потому что тебе станет противно от того, как легко я тебе подчиняюсь.

Она говорила это так просто, словно зачитывала прогноз погоды. Никакой злости. Только усталость — вековая, неподъемная усталость двадцатилетней девочки, которая слишком долго пыталась заслужить право на существование.

– Ты несешь бред, – процедил Нэйт, сокращая расстояние между ними. Он встал прямо перед ней, заслоняя свет тусклого торшера, нависая всей своей массой. – Я заботился о тебе. Я рисковал ради тебя. Я отдал тебе пистолет, черт возьми! Я сдал отца ради того, чтобы очистить все вокруг нас! Ты хоть понимаешь, что я сделал?

– Ты сделал это не для меня, – она посмотрела прямо ему в переносицу, не отводя глаз. – Ты сделал это для себя. Чтобы доказать, что ты сильнее его. Чтобы стать новым богом в этом городе. А я была просто декорацией. Трофеем, который ты отобрал у Мэдди, чтобы сделать ей больнее.

– Это неправда! – рявкнул он, и его собственный голос резанул ему слух. В нем звучали ноты, которых там никогда не было: паника. Слепая, животная паника.

Нэйт схватил ее за плечи. Его пальцы впились в мягкую ткань платья, сжимая тонкие кости. Он хотел встряхнуть ее, выбить эту чужую, пугающую холодность, заставить ее кричать, ненавидеть его, делать хоть что-то, что укладывалось в его привычную картину мира.

– Ты никуда не пойдешь, – прошептал он, наклоняясь к ее лицу так близко, что почувствовал тепло ее дыхания. – Ты моя, Кэсси. Ты сама это сказала. Ты клялась мне. Ты говорила, что умрешь без меня.

– Я лгала, – тихо ответила она. – Я думала, что умру. Каждую секунду рядом с тобой мне казалось, что я задыхаюсь. Я выворачивала себя наизнанку, я ломала себе ребра, пытаясь поместиться в ту форму, которую ты для меня придумал. Я хотела, чтобы ты полюбил меня так сильно, что забыла, кто я вообще такая.

Она медленно подняла руки и положила ладони поверх его пальцев, сжимавших ее плечи. Но не для того, чтобы прижаться, а чтобы аккуратно, сантиметр за сантиметром, оторвать его руки от себя.

– И знаешь, что самое смешное? – Ее губы тронула слабая, призрачная улыбка, от которой у Нэйта внутри все оборвалось. – Ты никогда никого не полюбишь, Нэйт. Твое сердце мертво. Ты просто черная дыра, которая пожирает все живое вокруг себя. Но я больше не хочу быть твоей пищей. Я выбираю себя.

Она отступила на шаг назад.

И в этот самый момент плотина внутри Нэйта Джейкобса рухнула.

Это не было озарением из фильмов с красивой музыкой. Это было похоже на то, как если бы в его грудную клетку забили ржавый железнодорожный костыль и провернули его трижды.

Образы вспыхнули перед глазами с пугающей четкостью: Кэсси, спящая в его футболке, свернувшись калачиком, ее ресницы, трепещущие во сне; Кэсси, смеющаяся на пассажирском сиденье его машины, запрокинув голову, когда теплый ночной ветер путал ее золотые волосы; Кэсси, которая смотрела на него не со страхом, как Мэдди, не с презрением, как мать, а с абсолютным, чистым, невозможным доверием. Она знала, какое он чудовище. Она видела тьму, которая клубилась у него внутри, и вместо того, чтобы убежать, она протянула руки и обняла эту тьму, пытаясь согреть ее своим телом.

Она не была трофеем. Она не была заменой Мэдди. Она не была глупой шлюхой, готовой на все ради крохи внимания.

Она была единственным человеком на всей этой проклятой планете, который любил его — настоящего. Не капитана футбольной команды, не наследника семьи Джейкобс, не идеального американского мальчика. А сломанного, жестокого, искалеченного ублюдка, запертого в золоченой клетке собственных кошмаров.

И он любил ее.

Осознание ударило под дых, вышибая весь воздух. Оно обожгло горло желчью и пеплом. Он любил ее ярость, ее слабость, ее запах, ее мягкость, ее готовность сгореть дотла ради него. Он любил ее так сильно, так глубоко и безнадежно, что само это чувство казалось физической болезнью, раковой опухолью, проросшей в каждую клетку его тела.

Он понял это только сейчас. В ту секунду, когда она сделала шаг к двери.

– Кэсси... – Его голос сорвался. В нем не осталось железа. В нем осталась только голая, кровоточащая плоть. – Кэсси, подожди.

Она замерла у самого порога комнаты, взявшись за дверную ручку, но не обернулась.

– Я... я не играл с тобой, – слова давались ему с огромным трудом, язык казался чужим и неповоротливым. Нэйт Джейкобс никогда ни перед кем не извинялся. Он не знал, как просить. Он умел только брать силой или манипуляциями, но прямо сейчас эти инструменты были бесполезны, как деревянный меч против пули. – Пожалуйста. Послушай меня.

Она медленно повернула голову вполоборота. Ее профиль в полумраке коридора казался выточенным из мрамора.

– Не уходи, – выдохнул он. Он сделал шаг к ней, его руки непроизвольно потянулись вперед, готовые упасть, готовые унизиться, готовые сделать все, что угодно. – Я изменюсь. Я сделаю все, как ты хочешь. Мы уедем отсюда. Бросим эту школу, этот чертов город. Только ты и я. Я буду с тобой. По-настоящему. Клянусь тебе, Кэс. Я люблю тебя.

Эти три слова повисли в воздухе тяжелыми свинцовыми каплями. Они стоили ему всей его прошлой жизни. Они разрушили его броню, содрали с него кожу, оставив стоять нагим и беззащитным перед девочкой, которую он сам же втоптал в грязь.

Кэсси смотрела на него долгие, мучительные секунды.

На ее лице промелькнула тень той прежней Кэсси — той, которая рыдала на полу в ванной, той, которая выпила бы яд, если бы он попросил. Ее глаза блеснули, в них на мгновение отразилась невыносимая, острая боль. Она услышала то, о чем молилась каждую ночь последние месяцы. Слова, ради которых она была готова разрушить собственную душу.

Но они опоздали.

– Какая жалость, Нэйт, – прошептала она, и в ее голосе звенели мелкие, разбитые осколки. – Ты понял это только тогда, когда потерял меня.

Она повернула ручку и шагнула за дверь.

– Кэсси!

Нэйт бросился за ней, но когда он выбежал на лестничную площадку, она уже спускалась вниз. Ее шаги по деревянным ступеням звучали быстро, решительно. Он мог бы догнать ее в два прыжка. Он мог бы схватить ее поперек талии, затащить обратно в комнату, запереть дверь на замок, силой удержать ее рядом с собой. Он был сильнее. Он был хозяином в этом доме.

Но когда он занес ногу над первой ступенью, он опустил взгляд.

На паркете перед дверью его спальни блестело нечто маленькое. В спешке, вынимая что-то из сумочки или просто задев косяк, она уронила свой крошечный флакон с духами. Тонкое стекло не выдержало удара о дубовый пол и раскололось на десятки острых, сверкающих игл. Лужица сладкой розовой жидкости медленно растекалась по дереву, и этот запах — ее запах, ее личный бренд невинности и греха — хлынул в нос Нэйта с удушающей, тошнотворной силой.

Снизу донесся звук захлопнувшейся входной двери.

Тяжелый щелчок замка прозвучал как выстрел в упор.

Нэйт остался стоять на лестнице. Один.

Тишина в пустом доме навалилась на него бетонной плитой. Она давила на плечи, сжимала виски, проникала в легкие. Дождь за окном превратился в настоящий ливень, вода с яростным шумом хлестала по стеклам, словно пытаясь смыть этот дом с лица земли.

Он медленно опустился на колени прямо перед разбитым флаконом.

Его пальцы, широкие, привыкшие сжимать кожаный мяч и сминать чужие челюсти, дрожали. Он протянул руку и коснулся самого крупного осколка. Острая грань мгновенно прорезала кожу указательного пальца, выступила густая, темная капля крови, смешавшись с ароматным маслянистым спиртом. Обожгло резко, до слез, но Нэйт даже не вздрогнул.

Он сжал осколок в кулаке. Крепко. До тех пор, пока боль не заполнила все его сознание, пока кровь не потекла между пальцев, капая на истерзанный паркет.

Она оставила после себя стекло. Острые, невидимые крошки, которые теперь будут впиваться в него с каждым вдохом, с каждым шагом по этой пустой комнате, с каждым взглядом в зеркало. Она сделала то, чего не смогла сделать Мэдди, чего не смог сделать его отец, чего не смогла сделать полиция.

Она уничтожила его, просто захлопнув за собой дверь.

Нэйт закрыл глаза, запрокинув голову к белому, безупречному потолку. Его плечи мелко подрагивали, а из горла вырвался хриплый, прерывистый звук — не то смех безумца, не то первый в его взрослой жизни всхлип.

Отпустит ли он ее?

Нэйт Джейкобс сжал окровавленный кулак еще сильнее, чувствуя, как стекло врезается в самые сухожилия. Монстры не умеют отпускать то, что принадлежит им по праву боли. Они могут выждать. Они могут зализать раны в темноте, перевязать разорванные связки и научиться дышать ядом.

Она выбрала себя. Но она забыла, что когда ты однажды впустил чудовище в свою постель, его тень уже никогда не исчезнет из твоих углов.

Он поднялся на ноги. Лицо его снова застыло, превращаясь в ту самую непроницаемую, холодную маску из гранита и стали. Только в глазах, там, где раньше царила расчетливая пустота, теперь плескалась черная, бездонная глубина.

– Ты вернешься, Кэсси, – прошептал он в тишину коридора, разжимая ладонь и позволяя окровавленному стеклу со звоном упасть обратно на пол. – Или я сожгу этот мир дотла, чтобы тебе просто некуда было больше идти.