Пятнадцать и двадцать два

Лондон встретил Уильяма Уизли духотой душного июля тысяча девятьсот девяносто пятого года. После раскаленного песчаного золота Египта и гулких гробниц, дышавших вековой пылью, британская столица казалась тесной и суетливой. Билл перевелся в лондонское отделение «Гринготтса» по просьбе Ордена Феникса, готовый к шпионским играм, патрулям и бесконечным тревожным взглядам матери. Но к тому, что его сердце пропустит удар на пороге больницы Святого Мунго, он готов не был.

В тот вечер Билл доставлял в больницу старинный артефакт, изъятый у контрабандистов в Лютном переулке. На четвертом этаже, в отделении ранений от магических существ, пахло сушеной полынью, бадьяном и свежей кровью. Около одной из палат двое колдунов в дорогих мантиях громко и пренебрежительно спорили с молоденькой целительницей.

– Вы должны немедленно перевести моего кузена в отдельную палату! – визгливо требовал один из них. – Он чистокровный волшебник, а в соседней койке лежит бродяга с укусом вервольфа! От этого отродья несет псиной!

Целительница стояла абсолютно прямо. Ее лимонно-желтая мантия цвета факультета Пуффендуй была безупречно чистой, а густые каштановые кудри аккуратно собраны на затылке. Лицо ее оставалось спокойным, но Билл, привыкший подмечать мельчайшие детали, заметил, как в глубине ее карих глаз на мгновение вспыхнул опасный, золотистый отблеск.

– Мистер Пруэтт, – ее голос звучал удивительно ровно, бархатисто и твердо, – больница Святого Мунго оказывает помощь каждому, кто в ней нуждается. Если вам не нравятся правила нашего отделения, вы вольны забрать своего кузена домой прямо сейчас.

– Да как ты смеешь, девчонка?! – Колдун угрожающе шагнул вперед, поднимая трость с серебряным набалдашником.

Билл среагировал инстинктивно. Слишком долго он вскрывал древние проклятия, где малейшее промедление стоило жизни. В два широких шага он оказался между чистокровным наглецом и девушкой, мягко, но несокрушимо перехватив запястье мага.

– Кажется, целитель ясно дала вам понять, куда вы можете пойти, – негромко произнес Билл. В его длинных рыжих волосах блеснул клык, покачивавшийся в ухе, а куртка из кожи дракона скрипнула от напряжения мышц. – Советую прислушаться, джентльмены.

Маги побледнели, оценив разворот плеч старшего Уизли, выругались сквозь зубы и поспешили ретироваться. Билл повернулся, собираясь одарить девушку своей самой обезоруживающей улыбкой, но наткнулся на внимательный, слегка насмешливый взгляд.

– Я бы справилась сама, мистер Уизли, – негромко сказала она. – Но спасибо. Не многие любят вступаться за тех, кто лечит проклятых луной.

– Я Билл, – протянул он ладонь, забыв обо всех заготовленных фразах.

– Гермиона. Гермиона Грейс.

Она пожала его руку. Ее пальцы были тонкими, но хватка – неожиданно сильной. И в этот момент Билл уловил едва заметное движение: Гермиона тихо втянула носом воздух, словно изучая его запах, а затем ее губы тронула легкая полуулыбка.

О семье Грейс Билл знал: древний, уважаемый чистокровный род, не кичившийся своим статусом. У Дэна и Джейн Грейс было семеро детей – целая шумная орава, не уступавшая Уизли. Гермиона была пятой: младшей после Энтони, Хосе и Майры, близнецом спокойной и рассудительной Эвелин и старшей сестрой для непоседливых Элен и Эрика. Но о том, что пряталось за безупречным происхождением пуффендуйки, Билл узнал чуть позже тем же летом.

Они стали видеться чаще. Случайная встреча в Косом переулке переросла в чашку чая в «Дырявом котле», затем в долгие прогулки вдоль Темзы теплыми августовскими вечерами. Билла завораживала ее мягкость, за которой скрывался несгибаемый стальной стержень. Она слушала его рассказы о пирамидах с живым интересом, а сама говорила о целительстве с такой страстью, что у него захватывало дух.

Но Билл не мог не замечать странностей. Гермиона всегда заказывала мясо исключительно слабой прожарки. Ее слух был невероятно чутким: она оборачивалась на шаги за сотню ярдов до того, как их слышал он сам. А за пару дней до полнолуния она становилась беспокойной, ее движения приобретали кошачью, почти звериную грацию, а в глазах плескалось лунное серебро.

Правда открылась ветреным августовским вечером, когда на темной набережной к ним пристали трое темных магов, решивших поживиться содержимым карманов гуляющей пары. Один из них грубо схватил Гермиону за плечо.

Билл вскинул палочку, готовый испепелить нападавшего на месте, но Гермиона среагировала быстрее мысли. С глухим, утробным рычанием, от которого мороз продрал по коже, она перехватила руку грабителя с нечеловеческой силой. Раздался сухой хруст кости, нападавший взвыл, а Гермиона отбросила его на добрые десять футов прямо в каменную стену.

Когда оставшиеся двое в ужасе аппарировали, она тяжело дышала. Ее глаза горели янтарным огнем, верхняя губа была приподнята, обнажая чуть удлинившиеся клыки.

– Вот и всё, – горько прошептала она, пряча руки в карманы и отступая в тень. – Теперь ты знаешь, Уизли. Можешь уходить.

Билл медленно опустил палочку. Он шагнул к ней – не с опаской, а с щемящей нежностью, которая копилась в груди все эти недели.

– Уходить? С чего бы? – тихо спросил он, сокращая расстояние.

– Я полуоборотень, Билл! – в ее голосе прорвалась многолетняя боль. – В семь лет... нападение в лесу близ нашего поместья. Отец успел убить тварь, но она успела полоснуть меня когтями и зубами. Это не было полнолуние, я не обращаюсь в волка полностью. Но зверь во мне. Навсегда.

– И этот зверь только что спас нас обоих от скучной дуэли, – мягко улыбнулся Билл. Он осторожно коснулся ее щеки, чувствуя, как под горячей кожей бьется бешеный пульс. – Гермиона, ты целительница, которая спасает жизни. Ты самая добрая и сильная девушка из всех, кого я знаю. Какая мне разница, что ты любишь бифштексы с кровью и видишь в темноте лучше кошки?

Она замерла, вглядываясь в его лицо, ища следы страха или лжи. Не найдя ничего, кроме искренней теплоты, Гермиона уткнулась лбом в его плечо, впервые за много лет позволив себе просто выдохнуть чужую тяжесть.

---

Июнь тысяча девяносто седьмого года перевернул их жизни.

Битва на Астрономической башне Хогвартса закончилась гибелью Дамблдора и кровавым кошмаром. Фенрир Сивый, не обращенный, но свирепый, настиг Билла в коридоре замка.

Когда Гермиона ворвалась в больничное крыло Хогвартса, воздух там был пропитан запахом мадам Помфри, слез Молли Уизли и черной темной магии. Лицо Билла представляло собой сплошное месиво из рваных ран, бинты промокли насквозь.

Молли рыдала, причитая о разрушенном будущем сына. Сам Билл пришел в себя лишь к утру. Увидев свое отражение в серебряном подносе, он застыл, оцепенев. Шрамы изуродовали его лицо, а внутри, в самой глубине естества, глухо и злобно заворочалось нечто чужое, хищное, голодное.

– Гермиона... – прохрипел он, когда все вышли, оставив их наедине. Он отвернулся к стене, натягивая простыню до подбородка. – Не смотри. Уходи. Флер бы сбежала, и ты беги. Я теперь... чудовище. Сивый сотворил со мной то же самое.

Гермиона молча подошла к кровати. Она опустилась на колени прямо на холодный каменный пол, взяла его дрожащую руку и прижала к своим губам.

– Посмотри на меня, Уильям, – потребовала она голосом, в котором звенела непререкаемая властность опытного целителя и безграничная любовь женщины.

Билл неохотно повернул голову.

Она не отшатнулась. Ее пальцы осторожно, бережно коснулись его изуродованной щеки, обводя еще воспаленные края страшных шрамов.

– Ты не чудовище, – тихо, но отчетливо произнесла она. – Ты выжил. И ты остался собой. То, что спит внутри тебя сейчас – слепая ярость зверя. Я живу с этим четырнадцать лет, Билл. Я знаю каждый его шаг, каждый рык, каждую слабость. Ты помог мне не бояться людей. А я помогу тебе не бояться себя.

Следующие недели стали для них временем испытаний и абсолютной близости. Гермиона взяла отпуск в больнице и поселилась неподалеку от «Норы». Она не давала Молли пичкать Билла успокоительными зельями, которые лишь раздражали его обострившиеся чувства. Вместо этого Гермиона учила его жить заново.

Она приносила ему почти сырое мясо, избавляя от стыда за новые вкусовые пристрастия.

– Ешь, – говорила она с теплой улыбкой, отрезая кусок и себе. – Зверь голоден. Если накормить его, он заснет и оставит твой разум в покое.

Она учила его контролировать слух, когда шепот на первом этаже «Норы» казался ему оглушительным криком. Она учила его дышать ровно, когда серебряный диск луны в небе начинал притягивать его взгляд, заставляя кровь закипать первобытным зовом. Когда его накрывали приступы необоснованной агрессии, она не отступала и не бралась за палочку. Она просто подходила вплотную, позволяя ему ощутить ее собственный, родной и умиротворяющий запах, в котором зверь Билла безошибочно признавал свою истинную пару.

– Ты мой, – шептал он однажды ночью, зарываясь лицом в ее густые кудри на веранде коттеджа «Ракушка», который они выбрали своим убежищем. Шрамы стягивали кожу, но в его объятиях была прежняя нежность. – Моя целительница. Моя волчица.

– Твоя, – отвечала она, целуя его в изуродованную щеку. – Всегда твоя.

Они поженились ранней весной тысяча девятьсот девяносто восьмого года, прямо перед тем, как кольцо Пожирателей смерти окончательно сомкнулось вокруг страны. Это не была пышная свадьба: на песчаном берегу возле «Ракушки» собрались только самые близкие. Семья Грейс пришла в полном составе: братья и сестры Гермионы с улыбками обнимали рыжих великанов Уизли. Когда Билл надел кольцо на палец Гермионы, на фоне шумящего океана, они знали, что впереди их ждет война. Но теперь их стая была едина.

«Ракушка» стала спасением для многих: там прятались Гарри, Рон и их друзья, там зализывали раны беглецы. Гермиона лечила, Билл держал оборону. А в финальной битве за Хогвартс они сражались спина к спине. Два полуоборотня, две чистокровные души, в чьих жилах текла древняя сила и верность, не знавшая страха смерти. Ни один Пожиратель не смог пробить защиту, которую они держали вдвоем в Большом зале.

---

Война отгремела, оставив после себя пепелище, на котором магам предстояло заново отстроить свой мир. Но для Билла и Гермионы истинная жизнь только начиналась.

Спустя год после победы, в теплый майский день, в стенах «Ракушки» раздался первый крик. На свет появилась их старшая дочь – Мари-Виктуар. Девочка унаследовала отцовские огненно-рыжие волосы и ясные, с легким золотым отливом глаза матери. Когда Билл впервые взял крошечный сверток на руки, его зверь внутри умиротворенно замурлыкал, признавая нового члена стаи.

– Она совершенна, – выдохнул он, целуя уставшую, сияющую Гермиону в мокрый от пота лоб.

– Она пахнет морем и вереском, – слабо улыбнулась молодая мать. – И у нее отличный аппетит, Билл. Наш ребенок.

Спустя три года родилась Доминик. Вторая дочь пошла в породу Грейс: густые каштановые локоны, лукавый пуффендуйский взгляд и абсолютное бесстрашие. К пяти годам Доминик уже вовсю гоняла гномов по саду, демонстрируя скорость и ловкость, которым позавидовал бы любой ловец.

А еще через два года семья стала полной с рождением Луи. Младший сын стал любимцем всей огромной родни. Мальчик родился крепким, спокойным, с удивительно мягким сердцем, но стоило кому-то обидеть его сестер, как в его темных глазах вспыхивали знакомые всем янтарные искры, заставлявшие даже дядю Джорджа уважительно присвистывать.

Летний вечер в окрестностях «Ракушки» всегда был наполнен шумом прибоя и детским смехом.

Билл стоял на террасе, опершись о деревянные перила, и смотрел, как на песчаном берегу десятилетняя Виктуар учит маленького Луи бросать плоские камешки по воде, чтобы они скакали по волнам. Доминик с громким гиканьем носилась за морскими чайками, демонстрируя невероятную для своего возраста прыгучесть.

Сзади тихо скрипнули половицы. Теплые руки обвили его талию, и к его лопаткам прижалась Гермиона. Она пахла целебными травами Святого Мунго – она вернулась туда главным целителем отделения – и соленым ветром.

Билл накрыл ее ладони своими загрубевшими, шрамированными руками, переплетая пальцы.

– О чем ты думаешь? – негромко спросила она, положив подбородок ему на плечо.

– О том дне в больнице, – признался Билл, поворачивая голову и касаясь губами ее виска. – Когда ты стояла посреди коридора и отчитывала чистокровных снобов. Я тогда подумал, что ты самая храбрая ведьма в Британии.

– А я подумала, что этот парень с драконьей курткой и серьгой-клыком ведет себя слишком самоуверенно, – с тихим смехом отозвалась Гермиона.

– Но ты все равно позволила мне угостить тебя чаем.

– Мой внутренний волк уже тогда знал то, чего мой разум еще боялся признать, – прошептала она, прижимаясь ближе. – Он знал, кто наш вожак.

В небе над океаном медленно поднималась полная луна. Огромный серебряный диск заливал воду и берег призрачным, холодным светом. Раньше этот свет приносил страх, предчувствие боли и изоляции. Теперь он был просто частью их мира.

На берегу Луи звонко рассмеялся, когда брошенный им камешек подпрыгнул на волне четыре раза. Виктуар радостно захлопала в ладоши, а Доминик победно завыла на луну – звонко, по-детски озорно, копируя старые семейные шутки.

Билл улыбнулся, чувствуя, как внутри разливается абсолютный, несокрушимый покой. Зверь под его кожей больше не рвался на свободу. Ему некуда было бежать: он был дома, согретый любовью той, что разделила с ним его тьму и превратила ее в свет.