Принцесса Дикого

Полночь дышала в спину ледяным сквозняком, но постель полководца пылала, как жертвенный костер.

Тепло, убаюкавшее Алейну, внезапно показалось ей удушающим. Словно пелена дурмана спала с глаз, и сознание обожгла страшная, отрезвляющая мысль: где она и с кем. Она, дочь великого восточного хана, жемчужина империи Азербайджана, чье имя воспевали поэты от Каспия до предгорий Кавказа, лежала в постели злейшего врага своего народа. Греческого пса, союзника тех, кто веками проливал кровь ее соплеменников.

Его тяжелая рука лежала на ее талии, прижимая к горячему, мускулистому телу, а дыхание мерно щекотало обнаженную шею. Еще пара часов назад этот человек с леденящей душу нежностью бинтовал ее пальцы, а до этого — голыми руками забил человека насмерть.

Ужас и запоздалое осознание собственного предательства ударили в виски.

– Нет… – выдохнула Алейна, и это слово сорвалось с ее губ сухим хрипом.

Она резко дернулась, упираясь забинтованными ладонями в его широкую каменную грудь. Попыталась вывернуться, оттолкнуть его, сбросить с себя тяжелое шерстяное одеяло. Но ее отчаянное движение лишь разбудило зверя.

Костас проснулся мгновенно, без той сонной вялости, что свойственна обычным людям. Военный инстинкт сработал быстрее мысли: в ту же секунду его рука сомкнулась на ее запястьях, припечатывая их к подушке над головой девушки, а массивное тело навалилось сверху, выбивая из легких воздух.

– Пусти! Пусти меня, варвар! – задыхаясь, прошипела принцесса, извиваясь под ним всем своим гибким, хрупким телом. – Не прикасайся ко мне! Я не останусь здесь!

В полумраке шатра его светлые волосы растрепались, падая на лоб, а сапфировые глаза потемнели до цвета грозовой бездны. В них не было сна. В них вспыхнуло дикое, первобытное безумие. Весь день он держал себя в железной узде. Он смывал кровь с костяшек, он слушал доклады разведки, он перевязывал ее израненные пальцы, сдерживая темную лаву, кипевшую в жилах. Но сейчас, глядя, как она бьется в его руках, как сверкают в темноте ее карие глаза, Костас окончательно сорвался с цепи.

Осознание пронзило его мозг раскаленной стрелой: он не отдаст ее. Никогда. Ни отцу-хану, ни королю, ни самой смерти.

– Ты никуда не уйдешь, – глухо, утробно прорычал он.

Костас вдавил ее в матрас с такой сокрушительной силой, что Алейна вскрикнула. Его свободная рука сжалась на ее подбородке, резко вздергивая его вверх, и мужчина обрушился на ее рот яростным, сокрушительным поцелуем.

Это не было лаской — это был захват крепости штурмом. Он жадно, напористо пил ее дыхание, врываясь языком за приоткрытые губы, словно погибал от жажды. От нее пахло горными травами и сладким, пьянящим ароматом спелого граната. Костас сжимал ее хрупкое тело так, будто хотел растворить ее в своей плоти.

Алейна мычала сквозь поцелуй, пыталась укусить его, дергалась, царапала локтями простыни. Но его мощь была безграничной. Ее сопротивление лишь распаляло его: поцелуй становился глубже, требовательнее, превращаясь в обжигающий огонь.

И вдруг что-то внутри девушки надломилось. Кислород кончился. Голова закружилась от тяжелого мускусного запаха его кожи, от жара его тела. В глубине живота завязался тугой, сладостный узел. Ненависть смешалась с первобытным восторгом, и Алейна, всхлипнув в его губы, перестала бороться. Ее пальцы бессильно разжались, запутавшись в жестких светлых волосах грека.

Почувствовав ее капитуляцию, Костас на мгновение оторвался от ее губ. Его тяжелое дыхание обжигало ее щеку.

– Скажи, что ты моя, – прохрипел он, глядя в ее затуманенные страстью глаза. – Скажи это, Алейна.

– Ты… чудовище… – едва слышно выдохнула она, но ее тело само подалось навстречу его рукам.

Она позволила ему сделать то, чего боялась больше всего. Позволила сорвать тонкую сорочку, позволила его горячим ладоням коснуться обнаженной шелковой кожи. Той ночью, под вой осеннего ветра, дочь верховного хана отдала свою невинность и свою душу человеку, которого должна была ненавидеть до последнего вздоха.

---

Утро наступило медленно, просачиваясь сквозь щели брезента полосами холодного золота. Алейна открыла глаза и не сразу поняла, где находится. Тело приятно ныло незнакомой, тягучей истомой. В шатре было тепло, пахло дымом потухшей жаровни.

Она пошевелилась и замерла: поперек ее живота лежала тяжелая, сильная рука. Она лежала, прижатая спиной к широкой груди Костаса. Мужчина спал, обнимая ее со спины, надежно и бережно укрыв пледом. Его подбородок покоился на ее макушке. В этом объятии не было вчерашней свирепости — только спокойная защита.

Алейна опустила взгляд на свои забинтованные руки, затем перевела его на спящего полководца. В утреннем свете его лицо без привычной маски жестокости казалось моложе. Острые скулы, прямой нос, густые светлые ресницы… Он был ослепительно красив той суровой, античной красотой, о которой слагали мифы.

Сердце кольнуло странной нежностью, но принцесса тут же мысленно дала себе пощечину. «Ты сошла с ума. Он враг. Ты отдалась врагу», — забилась в висках паническая мысль. Но когда Костас сквозь сон лишь крепче сжал кольцо рук вокруг ее талии, притягивая ее ближе, Алейна не нашла в себе сил вырваться. Она закрыла глаза, впервые за долгое время чувствуя себя в безопасности.

---

К полудню лагерь снова гудел. Костас сдержал слово: в госпиталь Алейну больше не отправили. Однако сидеть в душном шатре весь день принцесса не смогла. Надев чистое темно-синее платье помощницы и повязав платок низко на лоб, она вышла на крыльцо под присмотром двух гвардейцев, чтобы набрать воды у штабного колодца.

Именно там она и увидела их.

Костас стоял возле коновязи, обсуждая с капитанами карту застав. На нем был строгий черный мундир, сапоги начищены до блеска. Он выглядел воплощением власти. Но рядом с ним стояла женщина. Анаит. Та самая армянка из лазарета, которая вчера издевалась над Алейной.

Только сегодня на ней не было запачканного фартука. На девушке красовалось приталенное бархатное платье винного цвета с глубоким вырезом, а густая черная коса ниспадала на пышную грудь. Анаит держала в руках серебряный поднос с походным кубком и смотрела на Костаса с неприкрытым вожделением.

– Вода для господина полковника, – ее грудной голос разнесся по морозному воздуху.

Она подошла вплотную, намеренно коснувшись бедром его бедра, и протянула кубок. Ее черные глаза масляно блестели. Когда Костас взял кубок, пальцы Анаит медленно, вызывающе скользнули по его широкой ладони. Она что-то тихо зашептала на армянском, наклонившись к самому его уху, и томно улыбнулась.

У Алейны внутри словно взорвался пороховой погреб. Кровь мгновенно прилила к щекам, пальцы в бинтах сжались в кулаки. Жгучая волна чистейшей женской ревности затопила разум. Эта грязь, эта обозная девка смеет виться вокруг него?! Смеет касаться его рук после того, как эти самые руки еще ночью сжимали ее, Алейну?!

Забыв о ведре, принцесса развернулась и стремительным шагом пошла обратно к шатру. Спустя десять минут полог распахнулся. Вошел Костас.

Алейна сидела у жаровни с идеально прямой спиной, вздернув подбородок.

– Ты рано вернулся, господин полковник, – процедила она ледяным тоном. – Разве твоя армянская походная шлюха не налила тебе еще вина?

Костас замер посреди комнаты. На его суровом лице медленно начала расплываться насмешливая улыбка. Он подошел ближе.

– Анаит? – невинно переспросил он, приподняв светлую бровь. – Она просто принесла донесение и воду.

– Воду? – Алейна вскочила на ноги. Ее щеки пылали алым румянцем. – Она чуть не повисла на твоей шее! Она смотрела на тебя так, словно готова лечь на землю прямо под копыта твоего коня! И ты… ты стоял и упивался этим! Мерзость! Греческие мужчины не имеют ни капли вкуса, если позволяют дворовым шавкам ластиться к себе!

Демас сделал шаг к ней. Его глаза искрились весельем.

– Алейна, – тихо произнес он, и в его голосе зазвучали бархатные нотки. – Ты ревнуешь?

– Что?! – задохнулась она от возмущения. – Я?! К тебе?! Ты для меня пустое место! Дикарь и захватчик! Мне плевать, с кем ты спишь!

– Вот как? – Костас сократил расстояние между ними до минимума. Он протянул руку и медленно очертил контур ее пылающей щеки. – Тогда почему у тебя так бешено колотится сердце? Почему ты готова испепелить взглядом каждого, кто приближается ко мне?

– Потому что ты оскорбляешь мое присутствие здесь этой дешевкой! – выпалила она, упрямо сжав губы.

Костас тихо рассмеялся — низким, глубоким смехом. Он наклонился и прижался губами к ее виску.

– Ты забавна, когда злишься, – прошептал он ей на ухо. – Но запомни: мне нет дела до армянских наложниц. Ни одна женщина в этом лагере не стоит твоего мизинца. Так что спрячь свои коготки, госпожа. Тебе не с кем здесь делить мою постель.

Алейна фыркнула, сердито оттолкнув его руку, но червь ревности внутри слегка утих, сменившись странным удовлетворением. Однако этот день был полон огня.

---

Вечером к шатру прибыла союзная делегация. В лагерь въехал отряд офицеров во главе с молодым генералом Ваграмом — представителем знатнейшего армянского рода. Ваграм был высок, статен, с тонкими аристократическими чертами лица. В отличие от суровых греков, он держался с изысканным благородством.

Костас встречал гостей у штабного стола. Алейна, которой Демас велел стоять у входа в шатер, послушно застыла в тени. Но случай распорядился иначе. Один из писарей задел край столика, и тяжелый бронзовый свиток покатился прямо под ноги коню молодого генерала. Ваграм ловко соскочил на землю.

Свиток подлетел и со стуком упал к ногам Алейны. Она инстинктивно наклонилась и подняла пергамент.

– Благодарю вас, дитя, – раздался мягкий голос над ее головой.

Алейна подняла взгляд. Перед ней стоял генерал Ваграм. Его темные миндалевидные глаза скользнули по ее лицу — и молодой офицер буквально застыл на месте. Даже в простом платье Алейна была столь ослепительно прекрасна, что Ваграм опешил.

Он снял перчатку и с изысканным поклоном принял свиток из ее рук.

– Клянусь святым крестом… – произнес он негромко. – Я думал, на этой войне есть только грязь. Но в лагере греков, кажется, скрываются ангелы. Вы поранились, сударыня? Какое варварство заставлять такие руки работать.

Ваграм улыбнулся — открыто и обаятельно. И Алейна не сдержалась. Почувствовав на себе тяжелый, прожигающий взгляд Костаса с другого конца площадки, она лукаво вскинула длинные ресницы. Ее губы расплылись в ослепительной, чарующей улыбке.

– Служба не бывает тяжелой, мой генерал, когда вокруг такие галантные воины, – пропела она чистейшим голосом.

Ваграм вспыхнул от восторга. Но продлилась эта сцена ровно две секунды.

Воздух на плацу внезапно заледенел. Тяжелая поступь кованых сапог заставила офицеров расступиться. Костас Демас возник между ними бесшумно и неотвратимо. Его массивное плечо буквально оттеснило молодого генерала назад.

Лицо Демаса было страшным. Белым от ярости, челюсти сжаты.

– Документы на стол, Ваграм, – голос Костаса звучал тихо, но этот свистящий шепот заставил всех замолчать. – Совещание в главном шатре. Немедленно.

– Полковник Демас, я лишь… – попытался улыбнуться армянин.

– Я сказал: марш в штаб. Если ты приехал сюда чесать языком с прислугой, я отправлю тебя обратно в Ереван в обозе для раненых. Ты меня понял?

Ваграм побледнел. Кивнув с натянутой вежливостью, он поспешил скрыться в генеральской палатке.

Костас медленно повернулся к Алейне. Он не сказал ни слова на глазах у часовых. Но его стальные пальцы с чудовищной силой впились в ее предплечье. Не церемонясь, он буквально заволок ее внутрь своего шатра, швырнул внутрь и с грохотом опустил полог.

Алейна не удержала равновесия и упала на колени. Медный кувшин с грохотом покатился по настилу.

– С ума сошел?! – вскрикнула она, вскакивая. – Что ты себе позволяешь?!

Костас шагнул к ней. Он сорвал с пояса тяжелую офицерскую портупею и с размаху швырнул ее в стену. Мужчина тяжело дышал, его грудь вздымалась.

– Ты улыбнулась ему, – процедила он. Каждое слово падало тяжелым камнем.

– Что?!

– Ты смела улыбаться этому сопливому щенку прямо на моих глазах! – взревел Костас, нависая над ней. Он схватил ее за плечи и с силой впечатал спиной в деревянный опорный столб. – Ты кокетничала с ним! Ты забыла, чья ты?! Забыла, чье клеймо на тебе горит после прошлой ночи?!

Алейна испугалась этой бешеной бури. Но вместе со страхом в ней взыграла непокорная кровь. Вид того, как этот ледяной полководец сходит с ума от одного ее взгляда на другого, пьянил.

– Я свободна улыбаться тому, кому пожелаю! – крикнула она ему в лицо. – Он вежлив! Он видит во мне женщину, а не рабыню!

– Он видит в тебе добычу! – прорычал Демас, и его ладонь метнулась к ее горлу, прижимая девушку к столбу. Хватка была жесткой, но не удушающей — это была хватка собственника. – Стоит ему узнать твое имя, и он продаст тебя! А ты скалишься ему, как девка на базаре!

– Не смей меня так называть! – Алейна ударила кулаками по его груди. – Пусти! Ты мне никто!

– Никто?! – в глазах Костаса полыхнул огонь. Одним резким движением он дернул ворот ее платья, и пуговицы с треском посыпались на пол, обнажая алебастровую кожу ее плеч. – Смотри на себя! Ты носишь мои следы. Ты стонала под моим телом еще до рассвета. Ты принадлежишь мне от кончиков этих волос до кончиков пальцев! И если я еще раз увижу, что ты взглянула на другого мужчину… если ты хоть раз посмеешь улыбнуться кому-то, кроме меня… клянусь богами, Алейна, я пристрелю его на месте! Я вспорю брюхо каждому, кто посмеет хотя бы подумать о тебе!

Алейна замерла. Ее сердце колотилось в горле. Она видела его насквозь. Этот несокрушимый греческий колосс был полностью побежден ею. Он был ее рабом, скованным цепями безумной страсти.

И от этого осознания ее губы дрогнули в едва заметной полуулыбке.

– Ты сумасшедший, Костас Демас, – прошептала она.

– Да, – хрипло выдохнул он, и его ярость мгновенно переплавилась в неутолимый голод. – С того самого мгновения, как ты вошла в этот шатер.

Он впился в ее губы жадным поцелуем, поднимая ее на руки и унося обратно в темноту постели, где этой ночью им предстояло заново делить власть друг над другом.