...

Морозные узоры на стрельчатых окнах дворца Заполярного казались вырезанными из тончайшего хрусталя, но солнце Снежной даже не пыталось их растопить. Оно лишь подсвечивало ледяные иглы бледным, мертвенным золотом. В покоях Десятого предвестника стояла глухая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в массивном камине и мерным, глубоким дыханием спящего рядом мужчины.

Костя открыл глаза медленно, с неохотой стряхивая с себя тяжелые остатки сна. Его бледно-оранжевые радужки, обрамленные удивительно светлыми, пушистыми ресницами, уставились в резной балдахин кровати. Первым чувством было тепло — душное, всепоглощающее, тяжелое. Вторым — ноющая боль в пояснице, бедрах и стертых запястьях.

Он попытался пошевелиться, но попытка тут же захлебнулась: поперек его живота покоилась широкая, покрытая старыми шрамами и свежими царапинами рука.

Тарталья спал лицом в подушку, подмяв под себя добрую половину тяжелого одеяла на гагачьем пуху. Его рыжие кудри, вечно растрепанные и непослушные, сейчас разметались по белоснежному шелку, а кончик носа почти утыкался в открытую шею Кости. От Аякса исходил сумасшедший жар — как от раскаленной печи. Каждую ночь он словно пытался компенсировать весь холод их ледяной родины, сгорая сам и утягивая мальчишку за собой в это пекло.

Костя тихо, едва слышно вздохнул. Длинные белые пряди, перемежающиеся с темно-красными полосами, спутались и липли к влажному лбу. Вчерашний шпилечный пучок давно распался, растеряв серебряные заколки где-то в недрах простыней.

Шесть месяцев. Ровно полгода с того проклятого вечера, когда Капитано — человек, от которого меньше всего ждали подобных жестов — внезапно предложил поднять бокалы за почти завершенный триумф Царицы. За Сердца Бога, за скорый крах старого порядка. В тот вечер в одной зале собрались Первый, Второй, Пятый, Девятый, Десятый и Одиннадцатый. Приглашение шестнадцатилетнего мальчика казалось легким жестом вежливости или даже иронии со стороны старших, но закончилось все грандиозным крахом трезвости. Пили даже те, кто к огненной воде обычно не притрагивался.

Костя до сих пор помнил то чудовищное утро. Дикую, раскалывающую череп пульсацию, липкий холод простыней и собственное оцепенение, когда он обнаружил себя в постели с Аяксом. Чайлд тогда выглядел так, будто лично узрел падение Селестии: пепельно-бледный, с застывшим в бездонных синих глазах первобытным ужасом. Тарталья, великий воин Бездны, не боялся смерти, но панически ожидал, что Арлекино снимет с него кожу живьем. Шутка ли — совратить самого юного из коллег, тонкого, почти полупрозрачного подростка, которого женская половина Фатуи пусть и не баловала открыто, но негласно держала за нечто неприкосновенное.

Правда, когда тайна все же выплыла наружу (а утаить что-либо в Заполярном было утопией), мир почему-то не рухнул.

Костя был Предателем. Десятым. Мальчиком, который в одиннадцать лет встал в один ряд с живыми легендами и за пять лет выстроил такую паутину компромата, внутренних связей и финансовых потоков, что с ним считался даже Дотторе. Он знал, сколько тратит Панталоне на тайные аукционы, знал, где прячутся дезертиры Пульчинеллы, и знал истинную цену клятвам каждого в этом дворце. Кому было дело до того, с кем он делит постель? Арлекино, конечно, одарила Чайлда таким взглядом, от которого у нормального человека кровь превратилась бы в ледяную кашу, и тихо пообещала вырвать ему хребет при малейшей оплошности, но на этом буря утихла.

С алкоголем оба завязали навсегда. Но близость никуда не ушла. Напротив, она превратилась в наваждение.

Костя повернул голову, разглядывая расслабленное лицо любовника. При свете дня Тарталья был монстром поля боя, машиной для убийств, излучающей дикую, неконтролируемую агрессию. В постели он брал напорством, мощью, бесконечной жаждой обладания. Но парадокс заключался в том, что при всей своей физической силе и роли ведущего, Одиннадцатый безоговорочно подчинялся Косте. Стоило тонкой ладони с нажимом лечь на затылок рыжего бойца, стоило негромкому, сухому голосу приказать остановиться или изменить темп — и грозный Предвестник повиновался, тяжело дыша, скуля от возбуждения и отдавая весь контроль этому хрупкому созданию.

А по утрам... По утрам грозный воин исчезал вовсе. Оставался лишь огромный, горячий и до смешного ласковый пес.

– Аякс, – тихо позвал Костя. Голос после ночи звучал сипло, связки слегка саднило.

В ответ раздалось лишь невнятное мычание. Рука на талии сжалась крепче, подтягивая Костю ближе к широкой груди. Чайлд уткнулся носом в изгиб тонкой шеи, глубоко вдохнул запах миндального масла и морозной мяты, а затем лениво мазнул губами по ключице, прямо по темному, наливающемуся багрянцем следу собственных зубов.

– Просыпайся, – Костя попытался придать тону строгости, но из-за сонного тепла слова прозвучали почти мурлыкающе. – Через два часа у Панталоне отчет по поставкам руды из Ли Юэ. Если я опоздаю, он вычтет процент из твоего жалования.

– Пусть вычитает, – глухо пробормотал Тарталья в кожу предвестника, не разжимая объятий. – Я ограблю кого-нибудь в лесу. Или заставлю должников платить вдвое больше. Полежи еще.

– Аякс, ты тяжелый.

– Я грею тебя. Ты вечно холодный, как льды на Пике Дракона.

– Потому что некоторые стаскивают с меня одеяло среди ночи, – парировал Костя, но все же зарылся пальцами в спутанные рыжие кудри, мягко массируя кожу головы.

Чайлд издал тихий, утробный звук, поразительно похожий на кошачье урчание, и окончательно навалился сверху. Его синие, обычно лишенные живого блеска глаза приоткрылись, щурясь от слабого рассветного света. В них не было привычной жажды крови — только ленивая, почти глупая нежность, которую он никогда, ни при каких обстоятельствах не демонстрировал за пределами этих тяжелых дубовых дверей.

– Ты сегодня злой, Ваше Предательство, – прошептал Аякс, перебирая пальцами тонкие светлые пряди Кости. – Я был слишком груб?

Костя нахмурился, в его бледно-оранжевых глазах мелькнула привычная холодная расчетливость, но тут же растаяла.

– Ты был неугомонным. Как всегда. Синяки на запястьях мне придется скрывать высокими перчатками. Если служанки увидят, к вечеру об этом будет шептаться весь нижний ярус.

– Плевать на нижний ярус, – Тарталья приподнялся на локте, нависая над юношей. Простыня сползла, обнажая его мускулистый торс, расчерченный бледными шрамами от клинков и тренировок. – Скажи просто: тебе не понравилось?

Костя окинул его долгим, насмешливым взглядом. Тонкие, почти девичьи губы дрогнули в едва заметной усмешке. Он медленно поднял руку, коснувшись кончиками пальцев колючей щетины на челюсти Чайлда, скользнул к нижней губе и слегка надавил на нее ногтем.

– Если бы мне не понравилось, ты бы уже искал противоядие на морозе, дорогой мой Одиннадцатый.

Аякс тихо рассмеялся — хрипло, утробно. Он перехватил эту бледную ладонь, прижал к своим губам и принялся целовать каждый палец, задерживаясь на костяшках. В этом жесте было столько преданности и почти щенячьей ласки, что у постороннего наблюдателя случился бы приступ когнитивного диссонанса. Грозный каратель Фатуи ластился к ладони шестнадцатилетнего мальчика, словно ища одобрения, тепла, права на существование рядом.

– Ты жестокий ребенок, Костя, – прошептал Тарталья, притираясь щекой к его ладони.

– Я работаю на правительство Снежной пять лет. Здесь не выживают мягкие, – отозвался Десятый, но руку не отнял. Напротив, большим пальцем он очертил скулу воина, чувствуя, как под кожей бьется ровный, сильный пульс. – И прекрати называть меня ребенком. В постели тебя это ничуть не смущает.

– В постели ты командуешь так, будто командуешь целым батальоном застрельщиков, – фыркнул Аякс, нахально ухмыляясь.

– И ты подчиняешься.

– Потому что мне нравится, когда ты смотришь на меня сверху вниз. У тебя в глазах тогда такое пламя... Жаль, что ты не берешь в руки меч, мы могли бы стать отличными спарринг-партнерами.

Костя закатил глаза.

– Мое оружие — цифры, приказы и яд. Мечи оставь для варваров и монстров Бездны. А теперь пусти меня. Мне действительно нужно встать.

Вместо ответа Тарталья тяжело вздохнул, обвил руками талию юноши и буквально втянул его в себя, утыкаясь носом между худых лопаток Кости, когда тот попытался повернуться спиной.

– Еще пять минут. Всего пять минут, Кость. Там холодно. Во дворце топят через раз, Пульчинелла опять экономит на угле для жилых крыльев.

– Девятый просто сократил бюджет на хозяйственные нужды из-за твоих безумных трат на закупку боевых механизмов, – сухо заметил Костя, но трепыхаться перестал.

Тело приятно ныло, тепло чужого дыхания усыпляло, а мороз за окном казался бесконечно далеким. В этой спальне, за тяжелыми портьерами из темно-синего бархата, не существовало приказов Ее Величества, не существовало грядущей войны с небесным порядком, не существовало предательств и долга. Здесь они были просто двумя ненормальными, искалеченными этим ледяным миром существами, нашедшими странное, почти извращенное утешение друг в друге.

Один искал покоя среди бесконечной битвы, другой — тепла среди абсолютного, леденящего одиночества власти.

Чайлд медленно поглаживал тонкие ребра Кости, чувствуя каждый изгиб. Мальчишка казался хрупким, точно фарфоровая статуэтка, но Аякс знал: этот фарфор был прочнее обсидиана. Чтобы выжить среди чудовищ вроде Дотторе или Арлекино, нужно иметь стальной стержень внутри, и у Кости он был. Возможно, даже более несокрушимый, чем у самого Тартальи.

– Слушай, – тихо заговорил Аякс спустя пару минут тишины, его голос звучал сонно и глухо. – Когда закончим с Фонтейном... Если нам дадут отпуск. Поедешь со мной в Морепесок?

Костя замер. Его ресницы дрогнули.

– Зачем?

– Покажу тебе дом. Познакомлю с Тоней, Тевкром... Они шумные, конечно, но ты им понравишься. Ты ведь почти их ровесник, а рассуждаешь как старый дед. Тоня свяжет тебе шарф. Нормальный, шерстяной, а не эти твои шелковые тряпки, от которых никакого проку на морозе.

– Тарталья, ты бредишь, – в голосе Кости прорезалась привычная отстраненность, но пальцы, покоившиеся на одеяле, слегка сжались в ткань. – Твоя семья не должна знать, кто я. Они думают, что ты почтенный рыцарь. Как ты объяснишь им появление Десятого предвестника на пороге?

– Скажу, что привез коллегу. Друга. Да какая разница? – Аякс приподнял голову и легко поцеловал Костю в висок, туда, где белые волосы переходили в кроваво-красную прядь. – Ты слишком много думаешь. Голова лопнет от твоих интриг. Тебе нужно хотя бы раз в жизни посидеть у настоящей деревенской печи и поесть пирогов с рыбой, а не эту дворцовую бурду.

Костя промолчал. Мысль казалась дикой, нелепой, совершенно невозможной в их реалиях. Но где-то глубоко внутри, под слоями цинизма и государственной важности, что-то болезненно кольнуло. Теплое. Щемящее.

– Мы опоздаем, – наконец негромко произнес он, поворачиваясь в кольце сильных рук лицом к Чайлду.

Их взгляды встретились. На лице Тартальи играла мягкая, открытая полуулыбка — та самая, которую не видел никто за пределами его родного дома. Костя вздохнул, признавая поражение, и первым потянулся вперед, коснувшись губами сухих, обветренных губ воина. Поцелуй был медленным, ленивым, со вкусом утренней неги и сонного дыхания. Чайлд тут же ответил, углубляя его, сминая податливые губы юноши с жадной, но непривычно осторожной нежностью.

Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

– Все, хватит, – Костя решительно отстранился и сел на кровати, спустив босые ноги на пушистый белый ковер.

Холодный воздух спальни немедленно обжег обнаженную кожу, заставив его вздрогнуть. Тарталья тут же набросил ему на плечи тяжелый шерстяной плед, оставшись сидеть на постели с растрепанными волосами и довольным, почти глупым выражением лица. Он действительно походил на огромного рыжего пса, готового сидеть у ног хозяина целую вечность, лишь бы его изредка трепали за ухом.

– Помоги с волосами, – бросил Костя, подходя к туалетному столику и беря в руки гребень из слоновой кости. – Руки не поднимаются. Ты вчера слишком усердствовал с захватами.

Аякс хмыкнул, быстро поднялся с постели — абсолютно не стесняясь своей наготы — и подо