Феликс заболел 2.0

Вечерний город тонул в колючем, сухом декабрьском морозе. Фонари горели тусклым жёлтым светом, выхватывая из темноты вихри мелких снежинок, которые не падали, а будто зависали в плотном ледяном воздухе. Термометр на стене кирпичной пятиэтажки уверенно показывал минус девятнадцать, но для одного конкретного блондина законы термодинамики и элементарного здравого смысла, казалось, попросту не существовали.

– Феликс, твою мать! – раздался на всю заснеженную аллею хриплый, злой окрик. – А ну стой, говорю! Застегнись и надень нормально шарф, а то Куромаку меня сожрёт живьём, а кости Пику на ужин отдаст!

По тропинке, вздымая белые вихри новенькими зимними ботинками, с громким смехом улепетывал Феликс. Выглядел он при этом так, будто только что сбежал из горящего здания: куртка цвета ядовитого лимона была расстёгнута едва ли не до пупа, открывая тонкую жёлтую футболку со знакомым нарисованным смайликом; вязаная шапка была бессовестно утрамбована в карман, а пушистый шарф волочился сзади бесформенной тряпкой, лишь чудом удерживаясь на одном плече. Золотистые волосы растрепались от бега, щёки пылали пунцовым румянцем, а из приоткрытого рта вырывались густые клубы пара.

– Не догонишь, зелёный! – оглянувшись через плечо, задорно крикнул Феликс. – Да брось, тут совсем не холодно! Прекрасная погода, чтобы взбодриться! Ты просто старый ворчливый дед!

– Я тебе сейчас такую бодрость устрою, до лета не разогнёшься! – рычал Вару, прибавляя шагу.

В отличие от своего неугомонного спутника, Вару был одет по всем правилам выживания в суровой реальности: плотная тёмно-зелёная парка застёгнута под самый подбородок, тёплый шарф аккуратно обмотан вокруг шеи, а на зелёных кудрях красовалась шапка, из-под которой насмешливо поблёскивали неизменные очки с гипнотическими спиралями на стёклах. Вару чертовски злился, но ещё больше – в глубине души, куда он ни за что на свете не пустил бы даже самого себя, – он паниковал.

Этот идиот с вечной улыбкой на лице абсолютно не чувствовал опасности. Вару мог бесконечно подшучивать над Зонтиком, доводить Пика до белого каления и красть галстуки у Куромаку, но стоило Феликсу вот так беззаботно рисковать собственным здоровьем, как у язвительного шутника внутри всё сжималось от глупой, болезненной тревоги. Признаться в том, что этот неугомонный лучик солнца стал для него чем-то куда более важным, чем просто сосед по комнате и объект для подколок, Вару предпочёл бы на электрическом стуле. Поэтому он просто злился. Так было привычнее и безопаснее.

Феликс внезапно резко затормозил, едва не поскользнувшись на припорошенном льду. Его взгляд приковала яркая неоновая вывеска крошечного круглосуточного ларька, сиротливо стоявшего на перекрёстке.

Вару налетел на него сзади, схватил за воротник распахнутой куртки и с силой дёрнул на себя, пытаясь хотя бы свести полы ткани вместе.

– Поймал, психопат, – тяжело дыша, прошипел Вару, пока его пальцы в перчатках путались в застёжке-молнии. – Ты вообще башкой соображаешь? У тебя уже уши багровые! Стой смирно, кому говорят!

– Вару! – Феликс даже не слушал. Он повернулся к нему с сияющими глазами, схватил зеленоволосого за плечи и с мольбой указал пальцем на витрину. – Вару, купи мне мороженое! Пожалуйста!

Вару замер. За зелёными линзами его глаза округлились так, будто Феликс только что предложил ему добровольно прыгнуть в прорубь вниз головой.

– Ты с дуба рухнул?! – искренне, во весь голос возмутился он. – Какое, к чёрту, мороженое посреди зимы?! На улице мороз такой, что птицы на лету в сосульки превращаются, а у тебя мозги окончательно вытекли?!

– Ну Вару! – Феликс надул губы, сложив ладони в умоляющем жесте перед грудью. – Оно клубничное, в рожке! Смотри, какая картинка! Я так давно его хотел!

– Нет. Пошли домой, пока Курилка не объявил план-перехват по району.

– Ты жадина! – возмутился блондин, упрямо топнув ногой в сугроб. – Ты тоже тратишь общие деньги на свои вонючие баллончики с зелёной краской! Вчера целых три штуки купил!

– Это другое! – огрызнулся Вару, нервно поправляя очки на переносице. – Краска – это искусство! Это инвестиция в эстетическое воспитание Зонтика и развитие нервной системы Пика! А мороженое в минус двадцать – это чистой воды самоубийство!

– Ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста! – Феликс подошёл вплотную, заглядывая снизу вверх прямо сквозь непроницаемые зелёные спирали, безошибочно ловя направление взгляда Вару. Его дыхание оседало белым инеем на вороте куртки Вару. – Один разочек! Я быстро съем, дома даже чаем запью! Вару-у-у... ты же не такой вредный, я знаю!

Вару сглотнул. Сердце под плотной зимней курткой предательски ёкнуло и забилось где-то в районе горла. Когда Феликс смотрел вот так – доверчиво, открыто, слишком близко – вся броня из сарказма и показного цинизма трещала по швам.

– Ой, да ладно! – закатил глаза Вару, резко отстраняясь и доставая из кармана помятые купюры. – Только отстань! И чтобы съел ровно половину, понял? Остальное выбросишь, иначе я сам тебе этот рожок за шиворот запихаю!

– Спасибо-спасибо-спасибо! – Феликс радостно захлопал в ладоши, буквально подпрыгивая на месте, пока Вару стучал в окошко ларька.

Сонная продавщица посмотрела на них как на умалишённых, но деньги взяла и выдала ледяной рожок в шуршащей обёртке. Феликс немедленно содрал упаковку и прямо на ходу, весело приплясывая, вгрызся зубами в розовую ледяную шапку пломбира.

– Ты идиот, – констатировал Вару, идя рядом и изо всех сил стараясь придерживать воротник куртки блондина, чтобы внутрь не задувал ветер.

– Я счастливый идиот! – с набитым ртом отозвался Феликс, широко улыбаясь перепачканными в глазури губами.

Вару только тяжело вздохнул, пряча лицо в шарф, чтобы Феликс не заметил, как горят его собственные щёки – и вовсе не от зимнего мороза.

---

Следующее утро началось не с привычного бодрого крика: «Доброе утро, страна добра!», а с глухого, сдавленного стона, донёсшегося из-под горы одеял.

Феликс открыл глаза и тут же зажмурился: в висках застучали маленькие раскалённые молоточки. Тело казалось свинцовым, чужим и невероятно тяжёлым, будто за ночь его залили бетоном. Горло драло так, словно туда насыпали битого стекла вперемешку с крупной солью, а от малейшего движения воздуха под одеялом по коже пробегала крупная, мерзкая дрожь.

– Ой... – прохрипел блондин, пытаясь сглотнуть вязкую слюну, но горло отозвалось острой, режущей болью.

Он попытался сесть. Голова закружилась, перед глазами поплыли серые круги. Скинув ватное одеяло, Феликс с трудом опустил босые ноги на прохладный линолеум. На нём всё так же была его любимая жёлтая футболка со смайликом, вот только смайлик сейчас казался злой насмешкой судьбы. Собрав остатки воли в кулак, Феликс побрёл в коридор, держась рукой за холодную стену.

В квартире уже кипела привычная утренняя жизнь. Точнее, привычный утренний хаос, который в этом доме считался порядком.

На кухне звенели ложки. Куромаку, идеально выглаженный, в строгой светло-серой рубашке с безупречно повязанным тёмным галстуком, сидел за столом, обложившись бумагами, и аккуратно делал пометки тонкой перьевой ручкой. Напротив него медитативно прихлёбывал кипяток Данте, облачённый в свою неизменную ярко-красную толстовку; красные волосы философа были слегка всклокочены, но лицо выражало абсолютное восточное спокойствие.

Рядом крутился Габриэль в коричневой вязаной кофте. Эльфийские ушки любопытно подёргивались, а взгляд карих глаз следил за струйкой пара из чайника.

– А почему пар идёт вверх, а не вниз? – сыпал вопросами Габриэль. – А если чайник перевернуть, пар пойдёт в пол? А кипяток помнит, что он был холодной водой? Куромаку, а вода обижается, когда её кипятят?

– Габриэль, на девяносто девять целых и девять десятых процента твои вопросы нарушают базовые законы логики и физики, – не отрываясь от чертежей, монотонно ответил Куромаку, поправляя очки в тонкой оправе. – Пар легче воздуха вследствие меньшей плотности нагретого газа. Вода не обладает нервной системой, следовательно, испытывать эмоциональные реакции не способна. Пожалуйста, отойди от плиты, вероятность термического ожога составляет...

Договорить второй клон не успел. В дверном проёме кухни показался Феликс.

Вид у него был, мягко говоря, удручающий. Бледный, с неестественно горящими глазами, с тёмными кругами под веками и спутанными волосами. Он покачнулся, ухватившись за дверной косяк.

– Доброе... утро... – выдавил из себя блондин хриплым, сиплым шепотом, совершенно не похожим на его обычный звонкий голос.

Куромаку мгновенно замер. Перо застыло над бумагой, оставив маленькую чернильную кляксу. Серый кардинал поднял глаза, нахмурился, быстро окинул Феликса сканирующим взглядом и поднялся со стула.

– Визуальный осмотр указывает на критическое отклонение от нормы, – сухо констатировал он, подходя к блондину и без лишних церемоний прикладывая тыльную сторону ладони к его лбу. – Температура кожных покровов превышает норму минимум на два с половиной градуса. Субъективно – около тридцати восьми и семи. Феликс, у тебя гипертермия.

– Я... я в порядке, честно, – попытался улыбнуться Феликс, но улыбка вышла жалкой, а ноги подогнулись.

Куромаку вовремя перехватил его под локоть и усадил на свободный табурет.

– Спокойствие духа исцеляет плоть, но горячий лоб требует мокрого полотенца, – невозмутимо изрёк Данте, даже не шелохнувшись, но пододвинув в сторону больного чашку с чистой водой. – Как гласит древняя мудрость: не беги навстречу ветру, если забыл закрыть ставни своего храма.

– А чей храм? – тут же наклонил голову набок Габриэль, внимательно разглядывая пунцовые щёки Феликса. – Феликс – это храм? А почему у храма нос красный? А если на него подуть, он потухнет или разгорится сильнее?

– Прекратите демагогию! – рявкнул со стороны коридора раздражённый голос, и на кухню вошёл Пик.

Лидер пиковой масти был в своём обычном репертуаре: угрюмый, колючий, в тёмно-фиолетовом свитере крупной вязки с закатанными рукавами. Фиолетовые волосы торчали в привычном беспорядке, напоминая рога. Он скрестил руки на груди, окинул присутствующих тяжёлым взглядом янтарных глаз и скривился.

– Утро только началось, а вы уже устроили балаган. Что за сопли посреди кухни?

– У Феликса острое респираторное заболевание, протекающее с выраженным интоксикационным синдромом, – методично отчеканил Куромаку, уже доставая из навесного шкафчика аптечку. – Вероятность бактериального или вирусного генеза – сто процентов. Вопрос в первопричине. Феликс, где ты вчера находился после восемнадцати ноль-ноль?

Феликс виновато втянул голову в плечи, пытаясь стать как можно меньше.

– Мы... гуляли...

– С кем? – строго спросил Куромаку, встряхивая градусник.

– С Вару, – едва слышно прошептал блондин.

В этот самый момент в кухню вальяжной, неторопливой походкой вплыл виновник торжества. Вару потягивался, засунув руки в карманы свободных домашних штанов, с неизменной ухмылкой на физиономии.

– Здорово, неудачники! Чем пахнет? Надеюсь, вы сожгли завтрак Пика? – весело начал он, но тут же осёкся, наткнувшись на общее тяжёлое молчание.

Особенно тяжёлым был взгляд Куромаку.

– Вару, – ледяным тоном произнёс второй клон. – Объясни, каким образом твой подопечный на вчерашней прогулке дошёл до состояния глубокой катаральной ангины?

Вару замер. Его взгляд за зелёными спиралями метнулся к сгорбившемуся Феликсу. Тот сидел, мелко дрожа в своей нелепой жёлтой футболке, бледный как полотно, с припухшими губами и лихорадочным блеском в глазах.

Сердце Вару пропустило глухой удар, а к горлу подступил липкий, мерзкий комок вины. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт! Он же знал! Он же видел, как тот дрожал, как хватал этот проклятый лёд на морозе! Зачем он пошёл у него на поводу?! Почему не отнял, не заставил застегнуться силой?!

Но показать свою вину перед всеми – тем более перед занудой Куромаку и вечно недовольным Пиком – означало расписаться в собственной слабости.

– А чё я-то сразу?! – с фальшивой развязностью фыркнул Вару, опираясь плечом о дверной проём. – Этот псих сам скакал по сугробам, как олень подстреленный! Я ему что, нянька? Надо было головой думать, а не своей добротой душевной!

– Ты старший по масти в вашей паре на той прогулке, – отрезал Куромаку. – Это на девяносто пять процентов твоя халатность. Феликс, градусник под мышку. Быстро.

Феликс послушно, как нашкодивший котёнок, зажал градусник, тихо шмыгнув забитым носом.

В коридоре послышались лёгкие, нерешительные шаги, и на кухню робко заглянул Зонтик. Шестой клон кутался в свой любимый безразмерный серый свитер, на шее болтался длинный бирюзовый шарф, а мягкие голубые волосы падали на испуганные глаза.

– А... что здесь происходит? – тихо, едва не плача от общей напряжённой атмосферы, спросил Зонтик. – Почему все кричат?.. Феликс, ты... ты плачешь?

– Не плачет он, у него сопли текут, тряпка, не видишь, что ли? – огрызнулся Вару, просто чтобы заглушить нарастающую внутри панику.

Зонтик испуганно ойкнул и спрятал нос в шарф, отступая на шаг назад.

– Вару, замолчи, – рявкнул Пик, которому окончательно надоел этот цирк. – Ещё одно слово, и я лично проверю, насколько прочны твои зелёные очки при ударе об кухонный гарнитур. Заболел – тащите его в кровать. Не хватало ещё, чтобы эта зараза по всей квартире разошлась.

– Болезнь тела – печальное зрелище, но увядание столь прекрасного цветка оптимизма – истинная трагедия! – раздался бархатный, драматичный голос из глубины коридора.

На пороге возник Ромео. Седьмой клон, как всегда, выглядел безукоризненно: нежно-розовые волосы уложены волосок к волоску, элегантный светлый костюм-тройка без единой пылинки, а в петлице – искусственная бутоньерка. Он прижал тонкую ладонь к сердцу, скорбно глядя на своего валета.

– Мой милый Феликс! Какая злая судьба посмела коснуться твоего чела этим адским пламенем? О, если бы я мог забрать твои страдания и перенести их на хрупкие плечи поэзии! Я немедленно заварю чай из лепестков роз и сушёной земляники, это лучшее средство от сердечной и телесной тоски!

– Ромео, лепестки роз не обладают доказанной антибактериальной эффективностью, – устало вздохнул Куромаку, забирая градусник у Феликса. Посмотрев на ртутный столбик, он нахмурился ещё сильнее. – Тридцать восемь и девять. Прогрессирует стремительно. Ромео, постели ему чистую постель. Зонтик, принеси из ванной чистое полотенце и таз с прохладной водой. Данте, твой кипяток пригодится для парацетамола. Пик... просто не создавай лишнего шума.

– Я и так молчу, в отличие от этой толпы идиотов, – буркнул Пик и вышел в коридор, громко хлопнув дверью своей комнаты.

Входная дверь внезапно щёлкнула, впуская в прихожую порцию морозного воздуха. В квартиру вошёл Фёдор. Создатель выглядел так, словно не спал последние трое суток: под глазами залегли глубокие тени, тяжёлый рюкзак с университетскими учебниками оттягивал плечо, а воротник куртки был мокрым от растаявшего снега. Он окинул уставшим взглядом выстроившихся в коридоре клонов, суету на кухне и стонущего Феликса.

– Только не говорите мне, что вы вызвали демона или затопили соседей снизу, – глухо произнёс Фёдор, медленно стягивая ботинки. – У меня сегодня пересдача по матанализу и смена в типографии. Пожалуйста. Скажите, что стены целы.

– Стены целы с вероятностью сто процентов, создатель, – отозвался Куромаку, помогая Феликсу подняться. – Однако Феликс временно недееспособен из-за острой респираторной инфекции. Ситуация под контролем, необходимые медикаменты имеются.

Фёдор прикрыл глаза, тяжело вздохнул и потёр переносицу:

– Ладно... Слава богу, хоть не пожар. Куромаку, лечи его. Деньги на лекарства, если понадобятся, в верхнем ящике стола. Я... я посплю три часа. Если кто-то начнёт драку – убью обоих.

С этими словами Создатель побрёл в свою комнату, едва волоча ноги, и закрыл за собой дверь.

---

К полудню суета в квартире немного улеглась, сменившись тягостной, приглушённой тишиной.

Феликса уложили в их с Ромео комнате. Ромео, попытавшись прочитать больному парочку сонетов Петрарки, быстро выдохся и ушёл на кухню экспериментировать с травяными настоями. Зонтик пару раз робко заглядывал, принося мокрое полотенце, но каждый раз вздрагивал от тяжелого дыхания Феликса и испуганно убегал. Куромаку выдал больному ударную дозу жаропонижающего, расписал на листе бумаги почасовой график приёма таблеток и ушёл в гостиную работать с документами, запретив шуметь.

Вару всё это время бесцельно слонялся по квартире.

Он зашёл в комнату Пика, но получил метко брошенным тяжелым справочником в плечо за то, что скрипнул дверью. Он подсыпал соли в сахарницу Ромео, но даже это мелкое хулиганство не принесло привычного чувства злорадного триумфа. Внутри всё зудело, жгло и не давало покоя. Перед глазами неотступно стояло лицо Феликса: горячее, беспомощное, страдающее.

«Из-за меня, – крутилась в голове мерзкая, противная мысль. – Всё из-за меня. Купил ему эту чёртову ледышку. Повёлся как сопливый дурак».

Убедившись, что Куромаку заперся на кухне с калькулятором, Данте ушёл в глубокую медитацию в углу коридора, а Габриэль увлечённо пытается выяснить у пылесоса, куда тот прячет съеденную пыль, Вару бесшумно скользнул к приоткрытой двери комнаты червовых.

В комнате царил полумрак: плотные шторы были задёрнуты, отсекая серый дневной свет. Пахло ментолом, какими-то аптечными каплями и сухими цветами.

На кровати, утопая в подушках, лежал Феликс.

Он тяжело, прерывисто дышал ртом. Одеяло было сбито к поясу – блондина то колотило от холода, то бросало в невыносимый жар. Мокрое полотенце давно сползло со лба на подушку и нагрелось. Жёлтые пряди волос промокли от пота и облепили лоб, а губы потрескались.

Вару замер у порога, нервно сжимая кулаки в карманах. Шаг. Ещё шаг. Половицы предательски не скрипели – Вару умел передвигаться бесшумно, этот навык он оттачивал годами для своих розыгрышей. Но сейчас он подкрадывался вовсе не для того, чтобы напугать или облить зелёнкой.

Он подошёл к кровати и опустился на колени прямо на пушистый розовый коврик Ромео.

– Эй, – тихо позвал Вару. Голос прозвучал на удивление хрипло и глухо. – Псих. Ты живой там?

Феликс с трудом приоткрыл воспалённые веки. Мутный, расфокусированный взгляд янтарных глаз медленно нащупал силуэт с зелёными кудрями. На бледных губах попыталась появиться слабая, почти призрачная улыбка.

– Вару?.. – прошептал Феликс, и этот шёпот отозвался в груди Вару настоящей физической болью. – Ты... пришёл посмеяться?..

– Ага, конечно, держи карман шире, – огрызнулся зеленоволосый, но в его тоне не было привычной ядовитости. Только глухое раздражение на самого себя. – Пришёл посмотреть, как великий борец за всеобщее добро пал жертвой собственной тупости. Я же говорил тебе, идиот! Говорил: застегнись! Говорил: выбрось мороженое! А ты? «Оно клубничное, Вару! Купи, Вару!» Доволен теперь?

Феликс медленно моргнул. Из уголка его глаза выкатилась крошечная слезинка – от жара и бессилия.

– Горло... очень болит, – тихо пожаловался он, и в этой простой детской жалобе не было ни капли упрёка, отчего Вару стало ещё тошнее. – И холодно. А потом жарко. Вару... мне кажется, я умираю...

– Не неси чушь! – испуганно дёрнулся Вару.

Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, боясь обжечься, коснулся пылающей щеки блондина. Кожа горела как раскалённая печь. Вару выругался сквозь зубы, стянул с переносицы свои зелёные очки и небрежно бросил их на тумбочку.

Без очков его лицо выглядело совершенно иначе: беззащитным, непривычно открытым, а в изумрудных глазах плескалась такая неприкрытая, мучительная нежность и тревога, которую он никогда бы не позволил увидеть никому в этом доме. Но Феликс сейчас всё равно видел мир как сквозь мутное стекло.

Вару взял нагревшееся полотенце, опустил его в стоявший на табуретке таз с прохладной водой, тщательно отжал и бережно, с неожиданной для его грубых рук мягкостью, положил на горячий лоб Феликса.

Феликс судорожно вздохнул от прохлады и прикрыл глаза, тихо простонав.

– Хорошо... спасибо...

– Лежи уже, чудо в перьях, – пробормотал Вару.

Он не убрал руку, оставив свои прохладные пальцы на горячем виске блондина, медленно перебирая влажные золотистые прядки. Сердце колотилось как бешеное. Если бы сейчас вошёл Куромаку или Пик – ему конец. Его репутация бессердечного шутника была бы уничтожена навсегда. Но в эту минуту Вару было абсолютно всё равно. Пусть хоть вся колода зайдёт сюда строевым шагом.

– Вару?.. – снова позвал Феликс, не открывая глаз. Его рука, слабая и горячая, зашарила по одеялу, нащупывая чужие пальцы.

Вару замер, но руку не отдёрнул. Напротив – он сам перехватил сухую, лихорадочно тёплую ладонь Феликса, крепко сжав её в своей руке.

– Чего тебе ещё? Воды принести?

– Не уходи, пожалуйста... – прошептал блондин, слегка сжимая пальцы в ответ. – Со всеми... так шумно. Куромаку сердится, проценты считает... Ромео стихи читает, голова раскалывается... А с тобой... спокойно.

У Вару перехватило дыхание. «С тобой спокойно». С ним, ходячей катастрофой, главным генератором проблем в доме, человеком, который вчера собственными руками купил этому дураку билет в постельный режим.

– Ты точно бредишь, сахарный, – криво усмехнулся Вару, опуская голову так, что зелёные кудри упали на край подушки. – Я самый отвратительный тип из всех, кого ты знаешь. Я тебя вчера чуть не заморозил.

– Нет... – Феликс чуть повернул голову, приоткрывая затуманенные глаза. Он смотрел прямо на Вару, прямо в его изумрудные, полные страха и тоски глаза, которые так редко видел без очков. – Ты добрый. Ты просто... прячешься. Я же знаю. Ты купил мне мороженое, потому что... потому что хотел меня порадовать. Ты всегда так делаешь... только потом всё портишь краской, чтобы никто не догадался.

Вару шумно выдохнул, чувствуя, как предательски защипало в носу. Вот же невыносимый, светлый, наивный мальчишка. Как можно быть таким чистым? Как можно видеть в нём, в ядовитом зелёном шуте, что-то хорошее?

– Заткнись, Феликс, – тихо, без тени злости сказал Вару, наклоняясь ближе. – Просто молчи и спи. Тебе нельзя разговаривать, у тебя связки воспалены.

– А ты останешься?..

– Куда я от тебя денусь, – Вару второй рукой натянул одеяло повыше, укутывая плечи блондина, и снова сжал его горячую ладонь. – Буду сидеть тут и следить, чтобы ты не откинул копыта раньше времени. Кто же тогда будет орать на меня за пролитую краску?

Феликс слабо улыбнулся – на этот раз искренне, тепло. Его дыхание постепенно стало глубже и ровнее. Жаропонижающее наконец начало действовать: на лбу выступила спасительная испарина, напряжение в хрупком теле отпустило, и блондин начал проваливаться в целебный, глубокий сон, не разжимая слабеющих пальцев.

Вару сидел на коленях у кровати, не шевелясь, боясь потревожить этот хрупкий покой.

В полумраке комнаты было слышно только тиканье настенных часов да мерное сопение больного. За окном продолжал мести декабрьский снег, завывал ветер, напоминая о вчерашнем ледяном воздухе, о смехе Феликса и о розовом тающем рожке.

Вару медленно наклонился ещё ниже и почти невесомо, одними губами коснулся горячего виска блондина чуть выше влажного полотенца.

– Поправляйся, идиот, – прошептал он в тишину. – А мороженое я тебе больше в жизни не куплю. Только летом. И только если сам съем половину.

Феликс во сне что-то неразборчиво пробормотал и уткнулся носом в край одеяла, крепче переплетая свои пальцы с пальцами Вару.

И язвительный шутник, гроза карточного мира и вечный нарушитель спокойствия, так и остался сидеть на полу в тихой комнате, держа за руку своё персональное солнце и впервые в жизни не желая никуда убегать.