Стыд

Комната мага напоминала поле боя, на котором алхимия потерпела сокрушительное поражение в схватке с человеческой паникой. Занавески из тяжелого шелка были наглухо задернуты, не пропуская ни единого луча дневного света, на полу валялись пустые флаконы из-под успокоительных настоев, свитки с недописанными формулами огненных щитов и пара разорванных подушек. Воздух пропитался запахом сушеной полыни и отчаяния.

Линь Синь сидел на кровати, обхватив длинными худыми руками колени, и невидящим взором буравил стену. Его гордость — роскошные изумрудно-зеленые волосы, за которыми он обычно ухаживал часами, втирая драгоценные масла, — сейчас сбились в тусклые колтуны и падали на лицо неопрятными прядями. Под зелеными глазами залегли глубокие синяки.

Шесть дней. Шесть проклятых, бесконечных, адских дней он не переступал порог своей комнаты.

Стоило ему прикрыть веки, как перед глазами вспыхивала одна и та же картина, выжженная в памяти ярче любого пламени седьмого ранга.

Горячий, удушливый пар общей купальни. Капли влаги, медленно стекающие по широким бронзовым плечам. Рельефные, бугристые мышцы спины, плавно переходящие в узкую талию и... ниже. Тяжелые бедра. А потом этот чертов лысый дурак развернулся, смахивая воду с лица, и Линь Синь, вместо того чтобы с криком выскочить за дверь, застыл как истукан. Он смотрел. Не просто смотрел — он пялился. На массивную грудь, покрытую шрамами, на темные дорожки волос, на то, что находилось между ног этого гиганта... И самое чудовищное, самое омерзительное заключалось в том, что внутри у Линь Синя тогда что-то сладко и тягуче оборвалось, а дыхание перехватило вовсе не от дружеского возмущения.

– Мерзость... Какая же грязь, – прошептал Линь Синь в пустоту, с силой впиваясь ногтями в собственные предплечья. – Ты больной. Ты просто ненормальный, Линь Синь.

Его мутило от самого себя. Он был великим гением клана Линь, красавцем, магом, создающим лекарства невероятного качества! Ему должны были нравиться нежные, хрупкие девушки с тонкими талиями и мягкими голосами. Заклинательницы, жрицы, послушницы, кто угодно в шелках и кружевах! Так почему, во имя всех предков, при мысли о Сымо Сяне кровь бросалась ему в лицо, а внизу живота начинался лихорадочный, стыдный жар?

Мужчина. Огромный, грубый, неотесанный мужлан, который только и умеет, что размахивать своим дурацким шаром на цепи и называть себя жрецом! Друг. Товарищ по команде. Практически брат.

Линь Синь уткнулся лицом в колени, глухо простонав. Внутренний голос, холодный и безжалостный, шептал, что нормальные парни так не реагируют. Нормальные парни смеются над подобным, отпускают пошлые шутки про чужие размеры за кружкой эля и забывают обо всем на следующее утро. А он спрятался, заперся на все замки и дрожит, как нашкодивший ребенок, боясь выйти в коридор и случайно вдохнуть чужой запах.

В дверь негромко, но настойчиво постучали.

Линь Синь вздрогнул всем телом, сжавшись еще сильнее. Первые три дня в дверь ломился сам Сымо Сянь. Громко, басовито, выбивая чуть ли не косяки: «Эй, зеленоволосый придурок, ты там сдох, что ли?! Выходи, капитан распределяет пилюли!» или «Линь Синь, открой, я принес жареное мясо, ты же любишь!». Каждый такой крик заставлял мага огня покрываться холодным потом и натягивать одеяло на голову.

Но на четвертый день шаги сменились на легкие, почти неслышные.

– Линь Синь, – раздался тонкий девичий голос из-за дерева. – Это я. Открывай немедленно, или я призову зеркального зверя, и он вынесет эту дверь к чертовой матери. Я серьезно.

Линь Синь медленно поднял голову. Чэнь Инъэр.

Если бы кто-то еще неделю назад сказал ему, что единственным человеком, узнавшим его позорную тайну, станет эта взбалмошная, вечно язвящая призывательница, он бы лично накормил предсказателя ядовитыми пилюлями. Но вчера... вчера его оборона дала трещину. Линь Синь, измученный голодом, бессонницей и пожирающим чувством вины, открыл дверь всего на дюйм, чтобы забрать оставленную у порога воду, а Инъэр просто вломилась внутрь, как ураган.

Воспоминание о вчерашнем разговоре заставило щеки мага вновь вспыхнуть, но на этот раз — не только от стыда.

Вчера она застала его в слезах. Настоящих, жалких слезах бессилия. Линь Синь никогда никому не позволял видеть себя слабым, но в тот момент нервы сдали окончательно. Инъэр закрыла дверь, поставила на стол корзинку с горячими пирожками с яблоками, села напротив, скрестив руки на груди, и заявила, что не уйдет, пока он не расскажет, почему ведет себя как умирающая дева в башне.

И Линь Синь сломался. Сначала невнятно бормотал, потом сбивался, путался, краснел до корней волос, заламывал пальцы и клял себя на чем свет стоит. Он ждал отвращения. Ждал, что Инъэр посмотрит на него с брезгливостью, сплюнет, назовет извращенцем и побежит рассказывать капитану Хаочэню, чтобы его с позором вышвырнули из отряда. В мире, где процветали строгие традиции шести великих Храмов, подобные наклонности считались чем-то противоестественным, опасным изъяном, болезнью души.

Но Инъэр тогда лишь моргнула большими круглыми глазами. Потом еще раз.

– Погоди, – перебила она его сумбурную речь, в которой Линь Синь уже трижды назвал себя «грязным чудовищем». – Давай проясним. Ты случайно зашел в душевую, потому что забыл там свой гребень?

– Да! – с отчаянием выкрикнул он, пряча пылающее лицо в ладонях. – И дверь была не заперта! Откуда я знал, что этот увалень моется именно в это время?!

– Так, – невозмутимо протянула девушка, наклоняясь ближе. – И ты увидел Сяня голышом.

– Инъэр, пожалуйста, не произноси это вслух...

– И из-за этого ты уже пять дней не жрешь, превратился в призрака и сидишь в темноте, как сыч? – В ее голосе не было отвращения. В нем звенело совершенно искреннее, неподдельное изумление. – Ты серьезно, Линь Синь?!

– Ты не понимаешь! – вскинулся он тогда, и в зеленых глазах плескалась неподдельная мука. – Я не просто увидел! Я... небо свидетели, я не должен был так реагировать! Я стоял и смотрел на его... на его тело! На его мышцы! У меня внутри все перевернулось! Мужчины не должны испытывать такого к другим мужчинам, Инъэр! Это неправильно, это мерзко! Я... я порочен. Со мной что-то не так! Я смотрел на лучшего друга и думал о таких вещах, за которые меня нужно привязать к позорному столбу!

Инъэр смотрела на него долго, непривычно серьезно. Линь Синь тогда внутренне сжался, готовясь к удару судьбы, к ледяному приговору. Но вместо этого девушка тяжело вздохнула, пододвинула к нему тарелку с пирожком и закатила глаза так выразительно, как умела только она.

– О боги, какой же ты все-таки идиот, – протянула она, качая головой. – Зануда, ты превзошел сам себя. Я-то думала, тебя демонический паразит укусил или ты случайно сварил зелье, превращающее кровь в кислоту. А ты просто запал на лысого громилу.

– Я не «запал»! – в панике взвизгнул Линь Синь, едва не опрокинув стол. – Я ненавижу это! Я хочу, чтобы это прекратилось! Это ошибка природы!

– Слушай меня сюда, жертва внутренней морали, – Инъэр тогда встала, подошла к нему и с неожиданной силой влепила легкий подзатыльник по его спутанной макушке. – Во-первых, Сымо Сянь действительно сложен как каменная статуя, даже глупая слепая овца это заметит. Во-вторых, то, что твое тело среагировало на привлекательного парня, не делает тебя монстром. Тысячи людей живут с этим, просто в Храмах об этом не орут на каждом углу. А в-третьих... ты правда думал, что я от тебя отвернусь из-за такой ерунды? Мы одна команда, придурок. Ты нам жизнь спасал своими щитами больше раз, чем у меня пальцев на руках.

Эти простые, грубоватые слова вчера сотворили с Линь Синем нечто невероятное. Камень, давивший на грудь всю неделю, не исчез полностью, но треснул, позволяя сделать первый за долгие дни свободный вдох. Он проплакал еще полчаса, уткнувшись в плечо крошечной Инъэр, пока та гладила его по спутанным волосам и бурчала что-то о том, какие мужики вокруг слепые и бестолковые.

И вот сейчас она снова стояла за дверью.

Линь Синь тяжело поднялся с постели. Ноги слушались плохо, в голове шумело от недоедания, но ощущение липкого, леденящего ужаса уже отступило. Осталась только неловкость — острая, колющая, но вполне совместимая с жизнью.

Он подошел к двери, щелкнул замком и приоткрыл створку.

Инъэр стояла на пороге, балансируя на одной ноге и придерживая объемистый деревянный поднос, от которого поднимался умопомрачительный аромат тушеного мяса с пряными травами и свежеиспеченного хлеба.

– Наконец-то, – фыркнула она, бесцеремонно протискиваясь мимо него в полумрак комнаты. – Я уж думала, ты опять решил предаться самобичеванию на пустой желудок. Ну и запах тут у тебя... Проветривать не пробовал, о великий мастер пилюль?

– Инъэр... – тихо произнес Линь Синь, закрывая дверь. Голос его охрип от долгого молчания. – Ты опять принесла еду?

– Нет, блин, я принесла кирпичи, чтобы замуровать тебя здесь навечно, – съязвила девушка, с грохотом опуская поднос на относительно чистый край стола. Она повернулась к нему, уперев руки в бока, и придирчиво оглядела мага с ног до головы. – Выглядишь паршиво. Худой, бледный, волосы похожи на гнездо бешеных сорок. Если Сянь тебя таким увидит, он решит, что ты отрабатывал темную магию за закрытыми дверями.

При упоминании жреца сердце Линь Синя предательски пропустило удар, а кончики ушей мгновенно запылали.

– Он... он спрашивал обо мне? – выдавил из себя Линь Синь, подходя к столу и не решаясь поднять глаза на подругу.

– Спрашивал ли он? – Инъэр всплеснула руками и плюхнулась на единственный уцелевший стул. – Да он мне всю плешь проел! «Инъэр, сестренка, ну скажи, что с ним? Я его обидел? Мы же просто спорили из-за того дурацкого зачарования на щит, он не мог так разозлиться! Может, я слишком громко ржал над его прической?». Он ходит по нашей гостиной кругами, как раненый медведь, и полирует свой гигантский шар так усердно, что металл скоро сотрется до дыр! Он места себе не находит, дубина стоеросовая.

Линь Синь медленно опустился на край кровати, взяв в руки теплую булочку. Аппетит, спавший целую неделю, внезапно проснулся с дикой силой. Желудок жалобно взвыл.

– Он считает меня лучшим другом, – глухо произнес Линь Синь, отламывая кусочек мякиша. – А я... стоило мне увидеть его без одежды, как я превратился в похотливое животное. Я не могу смотреть ему в глаза, Инъэр. Он нормальный. У него вообще есть та девушка, заклинательница щита из города Даньчэн, о которой он все время болтает... Он любит женщин. Как и положено. А я рядом с ним теперь чувствую себя грязным обманщиком.

Инъэр закатила глаза с таким звуком, будто этот жест требовал колоссальных физических усилий.

– Слушай, трагик великих равнин, жуй молча, – строго велела она. – Во-первых, та девица из Даньчэна даже не помнит, как его зовут, потому что Сянь на совместном банкете от волнения опрокинул на нее суп с морепродуктами. Во-вторых, ты не обязан прямо сейчас падать перед ним на колени с криками «О, мой лысый бог, возьми меня прямо на этом алхимическом столе!».

Линь Синь поперхнулся булочкой, закашлялся и залился краской до самого воротника:

– Инъэр! Прекрати! Ради всех святых, фильтруй базар!

– А что? – невинно захлопала ресницами призывательница. – Ты ожил, вон, краска на щеках появилась. А то стоял тут, как белая простыня. Линь Синь, посмотри на меня.

Он неохотно поднял взгляд. Вопреки насмешливому тону, в круглых глазах Инъэр светилась редкая для нее взрослая мягкость.

– Никто не выбирает, кого хотеть, – тихо сказала она. – Ты можешь сколько угодно ненавидеть себя, закрываться в этой конуре и морить себя голодом, но это ничего не изменит. Ты не стал хуже. Ты все тот же наш Зануда, который бережет наши шкуры в каждом бою и ворчит по поводу испорченных ингредиентов. Сянь скучает по тебе. Без тебя в доме слишком тихо, а он ненавидит тишину. Тебе придется выйти. Не сегодня, так завтра.

– Я боюсь, – шепотом признался Линь Синь. Впервые это слово сорвалось с его губ не с сарказмом, а с обнажающей душу честностью. – Я боюсь, что выдам себя. Боюсь, что он поймет. Если он отвернется от меня с омерзением... я не выдержу, Инъэр. Я просто сгорю со стыда.

– Не поймет он ничего, – фыркнула девушка, возвращаясь к своему привычному язвительному тону. – Ты переоцениваешь мыслительные способности этого громилы. У него в голове одна святая сила и жажда разбить кому-нибудь лицо во имя Света. Если ты просто вернешься к вашим обычным перепалкам, он решит, что кризис миновал, и будет счастлив как щенок. Просто... не ходи больше в душ без стука.

Линь Синь нервно хихикнул. Смешок получился рваным, жалким, но это был первый смех за шесть дней. Невероятно, но после того, как он вывалил весь этот кошмар наружу, после того, как его не прокляли и не выгнали, в груди действительно стало пусто и легко. Словно нарыв, зревший долгие годы под маской самовлюбленного щеголя, наконец прорвался.

– Ладно, – Линь Синь сделал глубокий вдох, решительно откусывая большой кусок пирожка. – Ладно. Я поем.

– Вот и умница, – довольно оскалилась Инъэр, поднимаясь со стула. – Доедай все до последней крошки. Потом марш мыться — в свою персональную лохань, заруби себе на носу! — расчеши этот стог сена на голове и найди нормальную мантию. Через два часа общий сбор в гостиной. Капитан хочет обсудить новые заказы на защитные талисманы. Если тебя там не будет, я лично притащу Сяня сюда за шкирку и заставлю его выламывать дверь. Усекла, зелень?

– Понял я, понял... – пробормотал Линь Синь, пряча теплую, слабую улыбку за кружкой с горячим чаем. – Спасибо, Инъэр. Правда.

Девушка замерла у двери, на секунду смутилась, дернула плечом и показала ему язык:

– Оставь свои телячьи нежности для кого-нибудь другого! И причешись, ради бога, ты похож на болотного духа!

Дверь за ней захлопнулась, оставив Линь Синя наедине с подносом, вкусной едой и непривычной, звенящей тишиной, в которой больше не было удушающего ужаса.

Он быстро расправился с мясом и бульоном, чувствуя, как по венам вместе с пищей разливается живительное тепло. Стыд никуда не делся — воспоминание о мокром, рельефном теле жреца все еще заставляло сердце колотиться в бешеном ритме, а низ живота предательски ныть от непонятного, пугающего предвкушения. Внутренний судья все еще брезгливо кривился, напоминая, что это неправильно, что это грех, что он должен подавить это в зародыше.

Но теперь Линь Синь знал, что он хотя бы не один в этом кошмаре.

Он заставил себя набрать горячей воды, смыл с себя недельную пыль и пот, позорные слезы и запах запертой комнаты. Долго, до боли в пальцах, расчесывал изумрудные пряди, пока они снова не заструились по плечам гладким, безупречным шелком. Надел лучшую темно-зеленую мантию с золотой вышивкой, тщательно расправил складки перед зеркалом.

Из отражения на него смотрел прежний Линь Синь: высокий, тонкий, высокомерный маг огня с приподнятым подбородком и язвительной полуулыбкой. Только глубоко в изумрудных глазах затаился глухой, отчаянный страх.

– Ты просто вернешься и будешь язвить, как обычно, – приказал он своему отражению, накладывая на лицо привычную надменную маску. – Ты отличный актер, Линь Синь. Никто ничего не заметит. Особенно этот тупоголовый качок.

Сделав глубокий, дрожащий вдох, Линь Синь взялся за дверную ручку и толкнул створку наружу.

Коридор заливало ярким полуденным светом. Линь Синь сделал первый шаг по деревянным половицам, готовясь спуститься по лестнице в общую гостиную, как вдруг из-за угла с грохотом вывалилась огромная фигура.

– Линь Синь?!

Маг замер на месте, едва не споткнувшись о подол собственной мантии.

Сымо Сянь стоял всего в паре шагов от него. Без брони, в одной простой холщовой рубахе без рукавов, которая ни черта не скрывала мощных, налитых силой плеч и бугристых бицепсов. На его совершенно лысой, гладкой голове играли солнечные блики, а широкое лицо озарилось таким искренним, щенячьим восторгом, что Линь Синю на мгновение показалось, будто этот великан сейчас завиляет невидимым хвостом.

– Ты жив! – рявкнул жрец, делая широкий шаг вперед и с размаху обрушивая тяжеленную лапищу на плечо мага, отчего у бедного алхимика едва не подогнулись колени. – Твою мать, зеленоволосый, ты наконец-то вылез! Ты чего творил вообще?!

От Сымо Сяня пахло сухим мылом, железом и тем самым жаром, который Линь Синь безуспешно пытался вытравить из памяти всю эту проклятую неделю. Жрец стоял непозволительно близко. Так близко, что Линь Синь физически ощущал исходящее от него тепло, и это тепло мгновенно ударило магу в голову, заставляя внутренности сжаться в тугой, сладкий узел паники.

– Руки... убери свои культяпки, зануда, – сдавленно процедил Линь Синь, изо всех сил пытаясь удержать надменный тон, хотя его собственный пульс отбивал бешеный набат прямо в висках. – Ты мне мантию помнешь.

– Да плевать мне на твою мантию! – громогласно рассмеялся Сянь, и его пальцы вместо того, чтобы отпустить, сжались на плече мага еще крепче, а серые глаза с неподдельным беспокойством впились в бледное лицо Линь Синя. – Ты чего бледный такой? Ты заболел, что ли? Чего прятался, я же чуть с ума не сошел!

Линь Синь сглотнул вставший в горле ком. Он смотрел в открытое, абсолютно непонимающее лицо лучшего друга, чувствовал тяжесть его руки на своем теле и с ужасом понимал: ад только начинается.