Огонь любви

Густой, липкий лондонский туман укутывал узкие переулки, превращая тусклый свет газовых фонарей в мутные желтоватые пятна. Ночной город казался вымершим, погруженным в ледяное оцепенение, нарушаемое лишь редкими порывами ветра, что гнали по булыжникам сухую листву и обрывки газет. В этих лабиринтах из закопченного кирпича и гнили легко было потерять ощущение времени и направления, но Мила знала этот район достаточно хорошо, чтобы не бояться мелких воришек или пьяниц.

По крайней мере, так она думала до этой ночи.

Она спешила домой, придерживая полы теплого пальто. Ветер пробирал до костей, но странное беспокойство, внезапно сжавшее сердце, не имело ничего общего с осенней сыростью. Воздух вокруг внезапно стал тяжелым, почти осязаемым, пропитанным слабым, тревожным запахом озона и едва уловимым ароматом застарелой крови.

Мила замерла на углу переулка, повинуясь внезапному инстинкту, шепчущему повернуть назад. Тишина стала абсолютной: затихли даже вечные крики портовых птиц вдалеке.

И тогда она увидела его.

Фигура стояла прямо под единственным уцелевшим фонарем, словно материализовавшись из самого тумана. Первым, что приковало ее взгляд, было совершенство его силуэта, чуждое этим грязным трущобам, и невероятная, неестественная неподвижность. Мужчина не дышал — пар не вырывался из его губ, грудь не вздымалась.

Это был молодой человек потрясающей, почти порочной привлекательности. Его светлые, пышные волосы цвета расплавленного золота больше не лежали аккуратной салонной укладкой; они были спутаны, дерзко растрепаны ночным ветром, придавая его облику нечто хищное, львиное. Кожа поражала мертвенной, алебастровой бледностью, лишенной малейшего румянца жизни, словно выточенная из дорогого мрамора искусным скульптором.

Мила не могла отвести глаз, очарованная и скованная первобытным ужасом. Ее взгляд скользнул к его левому уху: на мочке, четко выделяясь на белой коже, в идеальный ряд выстроились три темные родинки — странный, мистический знак, о котором она когда-то слышала в старинных преданиях как о метке людей с невероятной, дьявольской судьбой.

Наряд незнакомца был вызывающим и эксцентричным для лондонских улиц. Богато украшенная рубашка с пышными рукавами, кожаные подтяжки, подчеркивающие широкие плечи и узкую талию, массивные наручи на предплечьях и высокие сапоги из добротной кожи. На его шее был плотно повязан широкий шарф, скрывающий горло до самого подбородка, словно под тканью пряталась некая тайна или свежая рана.

– Какая занятная бабочка залетела в мою паутину, – раздался бархатный, глубокий голос.

Каждое слово вибрировало скрытой мощью, от которой у Милы задрожали колени. Мужчина медленно повернул голову, и когда свет фонаря упал на его лицо полностью, Мила сдавленно охнула.

Его глаза. Пронзительные, горящие опасным янтарным блеском, с отчетливой, неестественно темной окантовкой вокруг зрачков, они смотрели на нее не как мужчина смотрит на привлекательную женщину, а как абсолютный хищник смотрит на загнанную дичь. Губы незнакомца изогнулись в насмешливой полуулыбке, и в темноте блеснули удлиненные, смертоносно острые клыки.

– К-кто вы?.. – с трудом вытолкнула она из себя, делая шаг назад. Ее спина уперлась в холодную стену дома. Бежать было некуда.

– Кто я? – переспросил он, и в его тоне прозвучала безграничная, вселенская гордость. – Неужели имя имеет значение для овцы, которая встретила льва? Хотя... почему бы и нет. Я щедр к тем, кто радует мой взор. Мое имя — Дио. Дио Брандо.

Он сделал шаг вперед. Движение было лишено звука, словно законы гравитации не имели над ним власти. В один миг он стоял в десяти шагах от нее, а в следующий — непреодолимая дистанция сократилась вдвое.

– Дио... – повторила она, словно пытаясь найти в этом имени хоть каплю спасительного тепла, но нашла лишь холод склепа. – Что вам нужно? У меня нет денег...

Дио запрокинул голову и тихо рассмеялся. Этот смех был полон искреннего, жестокого веселья.

– Деньги? – Он опустил взгляд, вновь пронзая ее душу своими пугающими зрачками. – Жалкие бумажки и кругляши из меди, за которые цепляются ничтожные смертные черви? Какая мелочность. Ты стоишь перед существом, которое превзошло саму человеческую природу, дитя, а мыслишь категориями карманников из Ист-Энда.

Он приблизился еще на шаг, и Мила ощутила холод, исходящий от его тела, словно от ледяной глыбы. Она была красива — знала это по восхищенным взглядам мужчин на балах и улицах, — но под взглядом Дио ее красота казалась ей хрупкой стеклянной безделушкой, которую он мог раздавить в кулаке просто ради забавы.

– Впрочем, – протянул Дио, склонив голову набок и с легким любопытством изучая черты ее лица, – я должен признать: природа одарила тебя редкой утонченностью. Твои черты гармоничны, а в глазах еще теплится тот трепет, который я нахожу весьма... забавным.

– Вы... вы не человек, – прошептала Мила, дрожа от леденящего страха, но не в силах отвернуться от его гипнотического взора.

– Верно! – торжествующе воскликнул Дио, и его рука в кожаном наруче взметнулась к небу в театральном, грандиозном жесте. – Я отверг свою человечность! Я сбросил те оковы слабости, морали и глупого сочувствия, которые тянут вас, жалких созданий, на дно! Каменная маска открыла мне врата в истинное величие. То, что вы называете жизнью — лишь жалкое прозябание в страхе перед старостью и смертью. Для меня же этот мир станет сценой, на которой я буду единоличным владыкой!

Его самоуверенность была сокрушительной. В нем не было ни капли сомнения, ни тени раскаяния или совести. Мила видела перед собой злодея чистейшей пробы — гениального, жестокого, лишенного каких-либо внутренних тормозов, для которого жизни других людей значили не больше, чем сухие листья под ногами.

– Зачем вы говорите мне это? – Ее голос сорвался, но она заставила себя расправить плечи, собирая последние крохи гордости. – Чтобы убить меня после?

Дио опустил руку и подошел вплотную. Его бледное, дьявольски совершенное лицо оказалось всего в нескольких дюймах от ее лица. Он пах зимней ночью, дорогим табаком и пеплом.

– Убить? – переспросил он шепотом, и его острый ноготь легонько, почти нежно коснулся ее щеки. От этого прикосновения по коже Милы пробежал электрический разряд ужаса. – Смерть — слишком простой финал. Скажи мне, бабочка, помнишь ли ты, сколько кусков хлеба ты съела за свою жизнь?

Мила затаила дыхание, не понимая страшного смысла его вопроса.

– Нет... конечно, нет.

– Вот видишь, – оскалился Дио, обнажая длинные, хищные клыки. – И я не считаю тех, чьей жизненной силой я питаю свое бессмертие. Но ты... ты можешь стать чем-то большим, чем просто утолением голода. Мне нужны верные слуги. Те, кто будет преклонять колени перед моим величием и выполнять мои приказы с абсолютной преданностью. Красивая игрушка, украшающая трон будущего короля этого мира.

– Я никогда не стану вашей рабыней, – с неожиданной для самой себя твердостью ответила Мила, глядя прямо в его темные ободки зрачков.

На мгновение в глазах Дио вспыхнула ярость — холодная, беспощадная, способная испепелить на месте. Никто не смел перечить Дио Брандо. Ни жалкий Джоджо, ни уж тем более случайная девчонка из ночного тумана. Однако гнев тут же сменился расчетливым, ледяным сарказмом.

– «Никогда» — смешное слово для смертной, чье сердце бьется лишь потому, что я пока не вырвал его из груди, – усмехнулся он. Его пальцы мягко скользнули с ее щеки на шею, безошибочно нащупав пульсирующую жилку. Холод его ладони обжигал сильнее огня. – Ты думаешь, у тебя есть выбор? Ты думаешь, твоя воля сильнее моей? Какая наивность.

Дио чуть наклонился вперед, и кончики его растрепанных золотых волос коснулись плеча Милы.

– Я могу заставить тебя молить меня о вечной жизни, – тихо проговорил он ей прямо на ухо. – Я могу превратить твою кровь в яд или заставить твой разум служить мне до скончания веков. Ты принадлежишь мне с той самой секунды, как переступила границу этого переулка.

Мила почувствовала, как парализующий страх проникает глубоко в кости. Его харизма была чудовищной, подавляющей. В Дио Брандо не было ничего доброго, ничего светлого, но эта абсолютная, незамутненная тьма обладала притягательностью бездны. Она осознавала всю безнадежность своего положения: перед ней стояло существо совершенно иного порядка.

– Чего вы ждете? – выдохнула она, закрывая глаза. – Пейте. Или делайте то, что собирались.

Несколько секунд длилось мучительное, звенящее молчание. Лишь ветер шелестел тканью его шарфа.

Затем ледяные пальцы медленно опустились с ее горла.

Мила распахнула глаза. Дио отступил на шаг назад. На его губах играла самодовольная, триумфальная улыбка победителя. Ему не нужно было ломать ее тело прямо сейчас — он уже надломил ее дух, заставив покориться неизбежности.

– Нет, – произнес он властно. – Не сегодня. Я оставлю тебя жить с этим знанием, Мила.

Она вздрогнула, услышав свое имя. Она не называла его! Откуда он мог знать?

– Откуда?..

Дио лишь тихо рассмеялся, упиваясь ее замешательством.

– Для меня нет тайн в этом городе. Беги домой. Закрой двери на все замки, зашторь окна, забейся под одеяло и надейся, что рассвет принесет спасение. Но помни: ночь всегда возвращается. И когда она вернется, ты будешь ждать меня. Потому что однажды взглянув на совершенство, ты больше никогда не сможешь смотреть на жалких людей вокруг себя без отвращения.

Он развернулся с грацией дикого зверя. Полы его рубашки и длинный шарф взметнулись в воздухе.

– Беги, пока я не передумал, – бросил он через плечо, и в его голосе прозвучала неприкрытая угроза, от которой кровь застыла в жилах. – Мое терпение столь же коротко, сколь безгранична моя власть.

Мила не заставила повторять дважды. Подстегиваемая животным ужасом, она сорвалась с места и побежала по мокрой мостовой, не разбирая дороги. Ее шаги гулко отдавались в тишине опустевших улиц, легкие горели от холодного воздуха, а сердце колотилось о ребра, словно пойманная птица.

Добежав до поворота, она не удержалась и на долю секунды оглянулась назад.

Улица была абсолютно пуста. Газовый фонарь тихо мерцал в густеющем лондонском тумане. Дио исчез, словно его никогда и не было.

Но на мостовой, прямо там, где он стоял, остался лежать цветок — темно-красная роза с обломанными шипами, лепестки которой были покрыты тонкой коркой прозрачного льда. И Мила с ужасом поняла, что этот лед уже никогда не растает в ее душе.