Два мира

Мир наверху был вылеплен из серого воска, промозглой рыбной чешуи и чугунных вздохов викторианских гостиных. В нем не водилось красок — лишь бесконечный спектр уныния, от грязно-бурого до асфальтово-черного, да чопорный скрип корсетов, стягивавших ребра до хруста.

Мир внизу, вопреки всему, ослеплял.

Здесь под мостовыми, вымощенными старыми надгробьями, пели кости. В кабаках, пахнущих пряным элем и вековой пылью, джазовые оркестры скелетов высекали из медных труб такую яростную, искрящуюся жизнь, о которой чопорный город наверху не смел и помыслить. Синий сумрак подземных сводов разрезали неоновые сполохи зеленого абсента, фиолетовые тени и мягкий, фосфоресцирующий свет, струившийся от самой Эмили.

Она сидела на пыльном бархатном пуфе в пустующей зале старинной библиотеки, перебирая тонкими пальцами полуистлевшее кружево на подоле своего подвенечного платья. В ее светящейся глазнице притаился любопытный червяк, но Виктор уже давно перестал вздрагивать при его виде. Более того, червяк даже казался ему весьма вежливым собеседником — куда более тактичным, чем мистер и миссис Ван Дорт.

– Вы… вы грустите, Эмили? – нерешительно нарушил тишину Виктор.

Она подняла на него взгляд. Ее единственный уцелевший глаз был бездонным, как предрассветное небо, сотканным из невыразимой, хрупкой нежности.

– Я просто думала, – отозвалась она тихо, и этот голос походил на шелест осенней листвы по сухому мрамору. – О том, как странно устроена судьба. Я так долго лежала под корнями векового дуба, в холоде и одиночестве, задыхаясь от собственного невысказанного обета. А теперь ты здесь. Живой. С теплым дыханием и бьющимся сердцем.

Виктор опустил глаза на свои руки. Те самые руки, которые наверху казались всем неловкими, неуклюжими, вечно роняющими кольца и опрокидывающими чайные чашки. Здесь, в царстве теней, эти пальцы внезапно обрели уверенность.

Он подошел к старинному роялю, стоящему в углу залы. Инструмент был потрепан временем, несколько клавиш западали, а лак на крышке потрескался паутиной, но в его очертаниях сквозило благородство. Виктор коснулся клавиш. Раздался мягкий, немного глуховатый аккорд.

Эмили встрепенулась, ее лицо озарилось робким восторгом.

– Ты сыграешь для меня?

– Если вы не против, – смущенно пробормотал Виктор, присаживаясь на круглый табурет.

Он начал с простой, задумчивой мелодии. Это была музыка его прежней жизни — тихий дождь за окном его спальни, скрип перьев в конторе отца, ощущение бесконечной тоски и непонятости. Но стоило мелодии набрать силу, как рядом опустилась холодная, невесомая ладонь. Эмили села на край банкетки.

Ее костяные пальцы, лишенные плоти на правой руке, с неожиданной грацией коснулись верхнего регистра. Она не знала нот, но ее душа помнила гармонию. Она подхватила его мотив, добавив в него озорные, порхающие переливы, похожие на танец ночных бабочек.

Виктор улыбнулся — впервые за долгие месяцы искренне, свободно. Он ускорил темп, отвечая на ее пассаж глубоким, бархатным басом. Музыка оплетала их, стирая границу между живым и мертвым, между плотью и костью. Их пальцы сплелись на одной из клавиш — его горячая, чуть дрожащая кожа и ее ледяная, иссушенная временем кость. Никто из них не отстранился.

Эмили заглянула ему в лицо, и в ее глазах блеснула непролитая слеза.

– Знаешь, Виктор… Никто никогда не играл со мной в четыре руки, – прошептала она.

– Никто никогда не слушал меня так, как вы, – признался он, и слова эти не требовали усилий, они вырвались сами собой.

Наверху его брак с Викторией Эверглот был лишь сделкой. Да, Виктория была мила, кротка и несчастна под гнетом своих жестокосердных родителей, но между ними стояла неловкость, немой испуг двух птиц, пойманных в одну золоченую клетку. Они едва знали друг друга. Там, в мире живых, Виктор был всего лишь сыном разбогатевших рыботорговцев, пешкой в чужой игре за положение в обществе.

Здесь, рядом с мертвой девушкой в разорванной фате, он впервые почувствовал себя настоящим.

Они гуляли по причудливым улочкам загробного мира часами. Эмили показывала ему сад окаменевших цветов, знакомила с чудаковатыми обитателями — генералом Веллингтоном, чья голова периодически слетала с плеч от избытка патриотических чувств, поваром-французом, рассуждавшим о преимуществах загробной кулинарии, и старой собакой Скрэпсом, чьи косточки радостно гремели при виде старого хозяина. Скрэпс признал Виктора сразу, и это окончательно растопило остатки страха в груди юноши.

Эмили была ранимой до боли. Стоило кому-то неловко пошутить о ее несостоявшейся свадьбе, как ее губы начинали дрожать, а рука невольно тянулась к разорванному шелку на груди — туда, где когда-то остановилось ее преданное сердце. Тот подлец, что лишил ее жизни и приданого в лесной чаще, оставил незаживающую рану в ее душе.

И Виктор всем своим существом желал загладить эту вину за весь род человеческий. За всех живых, способных на жестокость и притворство.

Но идиллия не могла длиться вечно.

В тот вечер они поднялись по винтовой лестнице в башню старейшины Гуткнехта. Древний мудрец, обложенный фолиантами и свитками, встретил их тяжелым, сочувственным взглядом из-под седых бровей.

– Брак? – проскрипел старик, поправляя круглые очки на переносице, давно лишенной кожи. – Увы, дети мои. Все не так просто. Брачные узы связывают души, пока… «пока смерть не разлучит вас».

Эмили нахмурилась, прижимая руки к груди:

– Но мы произнесли клятвы! Он надел мне кольцо на палец!

– Смерть уже разлучила вас, дитя мое, – мягко, но неумолимо покачал головой старейшина. – Ты мертва, а он жив. Ваш союз незаконен перед лицом вечности. Твои клятвы не имеют силы над ним, ведь он не принадлежит нашему миру.

Лицо Эмили побледнело еще сильнее, если это вообще было возможно. Ее синяя кожа словно подернулась пеплом.

– Неужели… ничего нельзя сделать? – тихо спросил Виктор, и в его голосе звенела незнакомая ему самому твердость.

Старейшина внимательно посмотрел на него:

– Есть один способ. Но цена его неизмерима для живого. Обет можно закрепить, если жених добровольно разделит чашу с невестой. Чашу с Вином Веков.

– Ядом? – выдохнула Эмили, в ужасе отступая на шаг.

– Это вино останавливает пульс и остужает кровь, – подтвердил старик. – Оно приносит тихий, безболезненный покой. Но сделать это нужно по собственной воле. И обратного пути уже не будет.

– Нет! – вскрикнула Эмили, разворачиваясь к выходу. – Нет, я ни за что не позволю!

Она выбежала из башни, хлопнув тяжелой дубовой дверью. Виктор бросился следом.

Он настиг ее у полуразрушенной балюстрады, нависшей над бездонным провалом, озаренным призрачным сиянием подземных огней. Эмили стояла, обхватив себя за плечи, и ее тело сотрясали беззвучные рыдания. Из ее глаз не текли слезы — мертвые глаза не могут плакать по-настоящему, — но мука, исходившая от нее, разрывала Виктору грудь сильнее любого физического удара.

– Эмили, постой, – он осторожно коснулся ее обнаженного плеча.

– Уходи, Виктор, – прошептала она, не поворачиваясь. – Возвращайся наверх. К солнцу, к воздуху, к своей… к своей живой невесте. Я была эгоисткой. Я думала только о своей мечте, о платье, о кольце… Я чуть не украла твою жизнь, как когда-то украли мою! Но я не чудовище. Я не стану убийцей твоего счастья.

Виктор молчал несколько мгновений, глядя на темные своды пещеры.

Он вспомнил лицо Виктории. Добрая, невинная девушка. Но любил ли он ее? Нет. Это была жалость, смешанная с благодарностью за понимание. Он надеялся, что она найдет кого-то, кто сможет по-настоящему подарить ей радость, кого-то более смелого и решительного, способного противостоять ее родителям. Он мысленно попросил у нее прощения.

А потом он посмотрел на Эмили.

На ее синие, как сумерки, волосы. На ее тонкий профиль, хранивший следы былого величия и трагедии. На ее трепетное, чистое сердце, которое даже после смерти продолжало любить с такой силой, на какую не были способны все лицемерные обитатели его родного городка, вместе взятые.

– Там, наверху, у меня нет счастья, Эмили, – произнес он ровно и спокойно.

Она медленно повернула к нему голову, не веря своим ушам.

– Что ты такое говоришь?..

– Моя жизнь там была лишь ожиданием чужих приказов, – продолжил Виктор, подходя ближе и беря обе ее холодные руки в свои. – Рыбные лавки отца, упреки матери, вечный страх сделать неверный шаг, сказать не то слово. Я задыхался там каждый божий день. Единственные мгновения, когда я чувствовал, что живу, были за роялем. Но никто не хотел слушать мою музыку.

– Но ты дышишь… Твое сердце бьется… – пролепетала она, глядя на него с мольбой и страхом.

– И что с того, если оно бьется в пустоте? – Виктор слабо улыбнулся и поднес ее иссохшую костяную ладонь к своим губам, нежно поцеловав пальцы. – Здесь, с тобой, я впервые почувствовал тепло. Настоящее тепло, понимаешь? Ты не требовала от меня богатства, статуса или соответствия глупым приличиям. Ты приняла меня таким, какой я есть. Мою неловкость, мои страхи, мою музыку.

– Виктор… – ее единственный глаз задрожал.

– Я остаюсь, – твердо сказал он. – Не потому, что я связан случайным кольцом в лесу. А потому, что я сам выбираю тебя.

В подземной церкви собрался почти весь город.

Мертвецы шушукались, поправляли свои истлевшие фраки и шляпы, скелеты-дети звенели ребрами, бегая вдоль рядов старых скамей. В воздухе стоял тонкий аромат сушеной лаванды и мирры. У алтаря, освещенного сотнями зеленых свечей, стоял старейшина Гуткнехт. Перед ним покоился серебряный кубок с гравировкой в виде переплетенных виноградных лоз. Внутри тихо мерцало темно-рубиновое, почти черное вино, пахнущее горьким миндалем и сладким забвением.

Эмили стояла напротив Виктора. Фата покрывала ее лицо, но сквозь тонкую сетку было видно, как она дрожит от благоговения и затаенного ужаса.

– Сын мой, – торжественно произнес старейшина, глядя на Виктора поверх очков. – Понимаешь ли ты всю тяжесть своего решения? Выпив это вино, ты навсегда закроешь за собой двери мира живых. Твое дыхание угаснет, твоя кровь перестанет течь. Назад дороги нет.

– Я понимаю, – ответил Виктор. В его голосе не было и тени сомнения. Тот робкий мальчик, что заикался на репетиции венчания, исчез. Перед алтарем стоял мужчина, сделавший свой главный выбор.

Виктор повернулся к Эмили и откинул фату назад. Ее лицо было прекрасным в мерцании свечей.

– Эмили, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – С этой чашей я освобожу тебя от мук прошлого. С этой чашей я свяжу свою судьбу с твоей навеки.

– Ты делаешь это ради меня? – шепнула она, и в ее голосе звенела последняя попытка остановить его из чистой, жертвенной любви.

–