Цена независимости

Запах в номере мотеля стоял привычный, въевшийся в подкорку до тошноты: дешёвый табак Джона, оружейное масло, застарелая сырость из-под плинтусов и сладковатый душок жареного лука из пакета на тумбочке. Лампа под выцветшим абажуром гудела на одной высокой, сводящей с ума ноте.

– Ты никуда не пойдёшь, Сэм. Разговор окончен, – голос Джона был ровным, и от этой спокойной, непоколебимой сухости у шестнадцатилетнего Сэма внутри всё скручивалось в тугой, пылающий узел.

Отец стоял у стола, методично собирая затвор охотничьего дробовика. Пальцы у него были чёрными от нагара, на костяшках темнели свежие ссадины после вчерашней вылазки на кладбище.

– Это не тебе решать! – выкрикнул Сэм, делая шаг вперёд.

Его голос сорвался, выдавая подростковую ломку, и от этого стало только горше. На кровати, прямо поверх засаленного покрывала, лежали распечатанные бланки заявлений и брошюры, которые Сэм тайком взял в библиотеке три города назад.

– В этом доме решаю я, – Джон даже не поднял взгляда. Щёлкнула пружина, загоняя деталь на место. – Пока ты живёшь за мой счёт, ешь то, что добыто на мои деньги, и спишь там, где я приказал, ты будешь делать то, что должно. Твой долг – здесь.

– Это твой долг! Твоя вендетта! – крикнул Сэм, чувствуя, как горячая волна ударяет в щёки. – Ты хочешь, чтобы мы сдохли в какой-нибудь канаве, как бродячие псы? Я хочу учиться, папа! Я хочу просто жить!

– Жить? – Джон наконец вскинул голову.

В его тёмных глазах не было злости, там было нечто худшее – глухая, железобетонная уверенность фанатика, помноженная на усталость.

– Ты думаешь, мир снаружи ждёт тебя с распростёртыми объятиями? Ты думаешь, те твари в темноте спросят твой диплом, прежде чем сожрать тебя живьём? Ты слаб, Сэмми. Ты забиваешь голову чушью, пока твоя семья прикрывает твою спину. Ты должен тренироваться, а не марать бумагу.

– Хватит, – тихо сказал Дин.

Он сидел на краю второй кровати, опустив голову и зажав пивную банку между колен. Дин выглядел измотанным; ему было всего двадцать, но в уголках его глаз уже залегли глубокие тени, а плечи казались тяжелее, чем у любого взрослого мужчины.

– Пап, остынь, – Дин поднял глаза, и в них плескалась привычная, въевшаяся привычка гасить пожары чужих ссор. – Он просто устал. Мы все на взводе после этой чёртовой нежити.

– Я не устал! – огрызнулся Сэм, поворачиваясь к брату. – Прекрати за меня заступаться, Дин! Прекрати делать вид, будто всё нормально! Мы живём как прокажённые!

– Заткнись, Сэм, – отрезал Джон, и металл в его голосе мог бы резать стекло. – Ещё одно слово, и ты останешься без ужина, а завтра с рассветом пробежишь десять миль с полным снаряжением. Бланки выбросить. Завтра мы уезжаем в Огайо. Там видели что-то, похожее на перевёртыша.

Отец схватил брошюры со стола, скомкал их в один плотный ком и не глядя швырнул в железное мусорное ведро. Звук упавшей бумаги отозвался в висках Сэма глухим ударом колокола.

Сэм замер. Он смотрел на спину отца, на старую армейскую куртку, на широкие плечи, которые когда-то, в далёком детстве, казались ему защитой от всего на свете, а теперь выглядели тюремной решёткой. Горло перехватило так, что стало трудно дышать.

– Я ненавижу тебя, – прошептал Сэм.

Джон даже не вздрогнул.

– Твоё право. Главное – будь готов к выезду в пять утра.

Отец взял ключи, накинул куртку и вышел, хлопнув тонкой фанерной дверью так, что зазвенели пыльные стёкла. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь назойливым зудом лампы.

Сэм стоял неподвижно, сжимая кулаки до белых костяшек. Ногти впивались в ладони, причиняя тупую, заземляющую боль.

– Сэмми… – негромко позвал Дин.

Он поднялся, подошёл ближе и осторожно, будто к раненому зверю, протянул руку, коснувшись плеча брата.

– Не трогай меня, – бросил Сэм сквозь зубы.

– Да брось ты, мелкий, – Дин попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, виноватой и бесконечно усталой. – Ты же знаешь старика. Он взбесился, потому что боится за тебя. Все эти монстры… он просто не умеет по-другому. Пошли со мной. Выйдем на воздух.

– Куда? В тир? Чистить патроны? – с горечью спросил Сэм.

– Нет, – мягко возразил Дин. – Сходим в круглосуточный дайнер на углу. Я куплю тебе тот огромный яблочный пирог со сливками, который ты любишь. Возьмём картошки фри, посидим, поболтаем. Забудем на пару часов обо всём этом дерьме. Ну? Сэм, посмотри на меня.

Сэм поднял взгляд. Перед ним стоял брат – его защитник, его опора, единственный человек, ради которого он всё ещё терпел этот кошмар. Дин смотрел с такой искренней, преданной надеждой, что Сэму на секунду стало дурно от собственной жалости к нему. Дин был в ловушке. Но самое страшное заключалось в том, что Дин не хотел из неё выбираться. Он готов был сгореть в этом пламени дотла, лишь бы отец был доволен.

«А я не готов», – с ледяной, пугающей ясностью подумал Сэм.

– Я… мне нужно умыться, – глухо произнёс Сэм, опустив глаза. – Голова раскалывается.

– Конечно, – Дин с облегчением выдохнул, решив, что буря миновала. – Давай, приводи себя в порядок. Я пока спущусь к Импале, проверю масло и подожду тебя на парковке. Минут десять тебе хватит?

– Да. Хватит.

Дин ободряюще сжал его плечо и вышел, притворив дверь.

Как только шаги брата затихли на скрипучей внешней лестнице, оцепенение спало. Сэм не стал умываться. Каждая секунда теперь тикала прямо в его черепе, громко и неотвратимо.

Он метнулся под кровать, вытащил свой старый брезентовый рюкзак. Никакого оружия, кроме перочинного ножа, подаренного Дином на тринадцатилетие. Никакой соли. Никаких дневников. Он взял только смену белья, две тёплые фланелевые рубашки, потёртые джинсы и тетради с конспектами по школьной программе, которые умудрялся вести урывками. В потайном кармане лежали деньги – триста сорок долларов, заработанные случайным мытьём посуды на заправках и сэкономленные на школьных обедах за последние полгода. Он берёг их на выпускной экзамен, на оплату тестов SAT, но сейчас они станут его билетом в жизнь.

Сэм подошёл к окну, выходящему на задний двор мотеля, мимо парковки, где у блестящего чёрного капота «Шевроле» стоял Дин. Сердце резануло так больно, будто в груди лопнула струна. Дин стоял спиной, опершись на крыло машины, и курил, глядя на неоновую вывеску с надписью «Свободных мест нет». Он ждал брата. Он думал, что они пойдут есть пирог.

«Прости меня, Дин», – беззвучно произнёс Сэм, чувствуя, как жжёт глаза. Он знал: если выйдет к нему, то останется навсегда. Сгниёт здесь. Сгорит в огне этой бесконечной войны.

Сэм тихо вылез через окно ванной на пожарную лестницу, спрыгнул на мокрый гравий и, не оглядываясь, растворился в холодной ночной темноте переулка.

---

Автобус пах дешёвым бензином, пыльной обивкой сидений и чужой тоской.

Сэм не спал двое суток. Он пересаживался трижды: сначала до Чикаго, затем до Денвера, а оттуда – местным ночным рейсом на север, петляя по штатам, путая следы так, как учил отец. Джон Винчестер искал бы его на трассах, ведущих в крупные университетские центры, или проверял бы списки дешёвых гостиниц по поддельным именам, которые они использовали для охоты. Сэм не использовал ни одно из них.

В кассе городка Порт-Энджелес, на самом краю штата Вашингтон, Сэм назвал себя просто Сэмом Миллером. Паспорт у него никто не спросил: для водителя междугороднего автобуса он был просто долговязым, угрюмым подростком с уставшими глазами, каких по дорогам Америки бродили сотни.

Когда автобус наконец зашипел тормозами на пыльной станции маленького городка Блэк-Рок, затерянного среди бесконечных дождливых лесов Тихоокеанского Северо-Запада, за окном брезжил серый, туманный рассвет. Воздух здесь был совсем другим. Не было запаха гари, сухого степного ветра Техаса или душной влаги Канзаса. Пахло хвоей, сырым мхом, мокрым асфальтом и океаном, шумевшим где-то в тридцати милях к западу.

Сэм вышел на пустую платформу, вдохнул этот воздух полной грудью, и у него закружилась голова. Никто не отдавал приказов. Никто не проверял готовность дробовика.

В кармане оставалось меньше ста пятидесяти долларов.

Первую неделю он жил в дешёвой ночлежке при местной лесопилке, перебиваясь хлебом и арахисовым маслом. Работа нашлась быстро: владельцу старого книжного магазина с крошечной кофейней на первом этаже требовался ночной уборщик и грузчик коробок. Мистеру Бёрку, подслеповатому старику с вечно испачканными типографской краской пальцами, было плевать, почему у шестнадцатилетнего парня нет родителей рядом. Парень был вежлив, читал книги в перерывах и не воровал из кассы. Платили мало, наличными в конце каждой недели, но для Сэма это были чистые, честные деньги, не пахнущие кровью.

Через две недели он нашёл жильё.

Это была крошечная квартирка-студия на мансардном этаже старого деревянного дома на окраине. Крыша была скошенной, обои с выцветшим цветочным узором местами отставали от стен, а единственная конфорка на электрической плитке нагревалась минут пятнадцать. Окно выходило на заросший папоротником задний двор и стену тёмного соснового бора. Но здесь была широкая скрипучая кровать, старый письменный стол с устойчивой лампой и – главное – абсолютная, звенящая тишина.

Пожилая хозяйка, миссис Холл, взяла плату за месяц вперёд, подозрительно оглядев его длинные ноги и потёртую куртку.

– Если приведёшь девок или начнёшь варить дрянь – вылетишь в тот же день, парень, – строго предупредила она.

– Никаких девок, мэм. И никакой дряни. Мне просто нужно место, чтобы учиться.

Она смягчилась, заметив учебник алгебры, торчащий из его рюкзака, махнула рукой и отдала медный ключ на потемневшем кольце.

Первую ночь в своей собственной квартире Сэм провёл сидя на полу, прислонившись спиной к кровати. В руках у него не было ножа. Под подушкой не лежал пистолет. От непривычной незащищённости колотилось сердце. Каждый скрип старых половиц заставлял мышцы рефлекторно сжиматься, пальцы сами искали несуществующую рукоять кольта. Он закрывал глаза и видел Дина – как тот курит у Импалы, как поворачивается, не находит его, как бросается обратно в номер, крича его имя.

Сэм прижал ладони к лицу. Горло сдавило сухим, беззвучным рыданием.

«Ты предал его», – шептал внутренний голос, звучащий до ужаса похоже на голос отца.

«Я спас себя», – отвечал Сэм, упрямо сжимая зубы в темноте.

---

Осень на северо-западе наступила быстро, обрушившись на город затяжными, моросящими дождями.

Сэм возвращался из библиотеки около десяти вечера. Рабочая смена у мистера Бёрка закончилась, улицы городка вымерли, только жёлтые фонари тускло отражались в глубоких лужах. Дождь просачивался сквозь воротник куртки, холодные капли текли по шее, но Сэм не спешил. Он любил эти пешие прогулки. Они напоминали ему, что он существует, что он больше не тень за спинами отца и брата.

Проходя мимо мусорных баков за местной закусочной, он услышал странный звук – не то приглушённый стон, не то тихое, свистящее рычание.

Охотничьи рефлексы сработали мгновенно. Сэм замер, плавно сместив центр тяжести, рука скользнула в карман, сжав перочинный нож. Сердце привычно ускорило ритм, готовясь к атаке: гуль? перевёртыш? мелкий демон?

Он медленно, бесшумно обогнул груду мокрых картонных коробок.

Там, в грязной жиже между железным баком и замшелой кирпичной стеной, лежало существо. Но это был не монстр.

Это была собака.

Крупный, тощий пёс неопределённой породы – смесь овчарки с кем-то лохматым и широколобым. Шерсть, когда-то палевая, свалялась в грязные колтуны, бока ходили ходуном, обнажая острые рёбра, а задняя лапа неестественно подворачивалась, покрытая запёкшейся тёмной коркой. Пёс дрожал крупной, непрекращающейся дрожью от холода и боли.

Услышав шаги, собака с трудом подняла голову. Её глаза – янтарные, мутные от лихорадки – уставились прямо на Сэма. Пёс оскалился, попытался зарычать, но из горла вырвался лишь жалкий, влажный хрип. Он не мог встать. Он ждал удара.

Сэм застыл.

В памяти вспыхнул день, когда ему было десять. Они стояли на пыльной обочине в Небраске, и к мотелю прибился бездомный щенок с висячими ушами. Сэм тогда налил ему молока в пластиковый стаканчик и упросил Дина спрятать его в коробке под кроватью. Джон узнал через два часа.

«Охотник не имеет права на привязанность, – гремел голос отца, пока он грубо вышвыривал коробку за дверь на ледяной ветер. – Собака – это шум. Это лишний рот. Это слабость, за которую тебя зацепят твари. Животным не место на охоте».

Тогда Сэм проплакал всю ночь, уткнувшись в плечо Дина, а Дин гладил его по голове и обещал, что когда-нибудь, когда всё закончится, они купят ферму и заведут десять собак.

Сэм посмотрел на пса в луже.

– Эй… – тихо позвал Сэм, опускаясь на корточки в паре метров. – Тихо, парень. Я не трону.

Пёс напрягся, челюсти слабо щёлкнули в воздухе, но сил на агрессию уже не было. Он уронил голову на мокрый картон и тяжело, прерывисто задышал, зажмурившись, словно покоряясь неизбежному концу.

– Ты тоже никому не нужен, да? – негромко спросил Сэм.

Он расстегнул куртку, снял свою вторую фланелевую рубашку, оставшись в одном тонком лонгсливе под ледяным дождём. Медленно, не делая резких движений, Сэм подобрался ближе, ласково и монотонно повторяя бессмысленные успокаивающие слова, как учил когда-то успокаивать испуганных свидетелей на местах преступлений.

– Тише, тише, дружище… Всё хорошо. Я свой.

Пёс слабо дёрнулся, когда Сэм осторожно набросил рубашку ему на морду, чтобы тот не укусил от страха, а затем, подхватив исхудавшее, но всё ещё тяжёлое тело под грудь и задние лапы, поднял его на руки.

Пёс весил фунтов сорок, был ледяным и пах гнилью и помоями. Раненая лапа дернулась, животное тихо заскулило, уткнувшись мокрым носом в сгиб локтя Сэма.

– Терпи, – выдохнул Сэм, с трудом удерживая равновесие на скользком гравии. – Сейчас дойдём. Тут недалеко.

---

Крутая лестница на мансарду стала настоящим испытанием. Сэм преодолевал ступеньки, задыхаясь, боясь споткнуться и уронить собаку. Когда он наконец захлопнул за собой дверь квартиры, руки ходили ходуном от перенапряжения.

Он опустил пса на старое одеяло, расстеленное прямо возле электрического обогревателя, который купил неделю назад на барахолке.

– Так, ладно. Спокойно. Ты умеешь шить раны, Сэм, ты делал это сотню раз, – вслух пробормотал он, пытаясь унять собственную дрожь.

Он вскипятил воду на плитке, достал из рюкзака аптечку – единственное охотничье наследство, которое у него осталось. Антисептик, игла, хирургические нитки, бинты. Джон с десяти лет учил сыновей зашивать рваные раны от когтей и ножей в полевых условиях. Тогда Сэм ненавидел эти уроки. Сейчас он впервые в жизни был за них благодарен.

Лапа не была сломана – пуля или острый край железного забора содрали кожу и глубоко рассекли мышцу, началось воспаление.

Сэм промыл рану перекисью. Пёс дёрнулся, заскулил, вжав уши в череп, но рубашку с морды не сбросил. Янтарные глаза неотрывно следили за каждым движением человека, и в них сквозило первобытное недоверие, смешанное с отчаянной покорностью.

– Знаю, больно. Потерпи ещё чуть-чуть, – шептал Сэм, аккуратно накладывая стежки. Руки больше не дрожали. Движения стали точными, выверенными, какими они бывали, когда он помогал Дину перевязывать разодранное плечо после схватки с призраком.

Закончив перевязку, Сэм обработал ссадины на собачьем теле, вытащил из шерсти десяток клещей и налил в глубокую миску тёплой воды. Затем достал из маленького холодильника кусок варёной индейки – его собственный завтрак и обед на завтрашний день – мелко нарезал и положил на край одеяла.

Пёс долго не прикасался к еде. Он лежал, тяжело дыша, согреваясь в волнах тёплого воздуха от обогревателя. Сэм отошёл к столу, сел на стул и просто наблюдал, не делая попыток подойти.

Прошло полчаса. В комнате слышался только шум дождя, барабанившего по покатой крыше, и гудение спирали нагревателя.

Наконец пёс пошевелился. Он медленно, с трудом вытянул шею, понюхал мясо. Янтарный глаз косил на сидящего у окна человека. Сэм не шевелился, опустив взгляд в раскрытую книгу по конституционному праву.

Послышалось тихое чавканье. Пёс с жадностью проглотил индейку за несколько секунд, вылизал тарелку до блеска, затем шумно лакнул воду из миски.

После этого он не вернулся на одеяло.

Припадая на перевязанную лапу, тихо стуча когтями по старым доскам, пёс подошёл прямо к столу Сэма. Он остановился в полушаге, настороженно вглядываясь в лицо подростка, а затем тяжело опустил свою массивную, свалявшуюся голову прямо Сэму на колени.

Сэм замер. Дыхание перехватило.

Осторожно, боясь спугнуть, он опустил ладонь на широкую макушку между мохнатыми ушами. Шерсть была ещё влажной, пахла дождём и псиной. Пёс шумно, протяжно вздохнул, закрыл глаза и навалился на его ноги всем своим весом, отдавая тепло и забирая человеческое.

У Сэма защипало в носу. К горлу снова подступил тот самый комок, который он давил в себе с той ночи в мотеле.

– Я назову тебя Боунс, – тихо сказал Сэм, медленно перебирая пальцами шерсть на загривке. – Потому что ты пока сплошные кости. Согласен?

Боунс не ответил, лишь слегка вильнул хвостом, глухо ударив им по ножке стола, и окончательно уснул у него на коленях.

---

Жизнь обрела странную, размеренную форму, о которой Сэм раньше читал только в чужих рассказах.

Прошло три месяца. Наступил ноябрь.

Каждое его утро теперь начиналось не с проверки затвора и не с криков отца, а с мокрого, настойчивого носа, тыкающегося в щёку. Боунс поправился. Сэму пришлось потратить почти все сбережения на приём у местного ветеринара – пожилого пьянчуги, который за двадцать долларов согласился вколоть антибиотики и сделать прививку от бешенства без лишних вопросов.

Шерсть пса отросла, залоснилась золотисто-палевым блеском. Оказалось, что у него мощная грудь, длинные жилистые лапы и умнейшие, почти человеческие глаза. Хромота почти прошла, напоминая о себе лишь после долгих прогулок.

Миссис Холл, конечно, узнала о собаке на третий день. Она поднялась на мансарду с намерением выставить Сэма вон, но когда Боунс вышел в коридор, виновато опустил уши и тихонько ткнулся носом в её фартук, старуха замерла.

– Если этот кабан сгрызёт плинтус, парень, я вычту из залога, – буркнула она, но на следующий день принесла Сэму старый шерстяной плед «для этой образины».

Дни летели по строгому графику. Сэм вставал в шесть утра, гулял с Боунсом по туманной кромке соснового бора. Пёс носился по мокрым папоротникам, гонял белок и с упоением вдыхал лесные запахи, но никогда не убегал далеко: стоило Сэму свистнуть, как золотистая стрела вылетала из кустов и тормозила у его ног, преданно заглядывая в лицо.

Потом Сэм шёл в школу.

Устроиться в местную старшую школу без родителей было чудом, граничащим с мошенничеством. Сэм использовал фальшивое опекунское письмо, написанное уверенным почерком Джона (он с детства научился идеально подделывать подпись отца), и заявил директору, что его «дядя» работает вахтовым методом на лесозаготовках в Канаде и вернётся только к весне. В провинциальном городке, где половина семей жила за чертой бедности, а лесорубы месяцами пропадали на делянках, глубоко копать никто не стал. Главное – оценки.

А оценки у Сэма были лучшими на потоке.

Учитель истории, мистер Хендерсон, смотрел на шестнадцатилетнего Сэма как на явление Христа народу. Сэм щелкал тесты по всемирной истории за двадцать минут, цитировал наизусть даты Гражданской войны и легко ориентировался в средневековой Европе (спасибо бессонным ночам над латинскими трактатами об экзорцизме из отцовского багажника).

После школы была работа у мистера Бёрка до девяти вечера, а потом – возвращение домой.

Там его ждал свет в окне мансарды, который он оставлял включённым, и глухой, радостный лай за дверью.

– Привет, здоровяк, – улыбался Сэм, бросая рюкзак и опускаясь на колени прямо в прихожей, чтобы Боунс мог как следует облизать его щёки и подбородок.

Они ели вместе: Сэм – макароны с дешёвым сыром, Боунс – кашу с мясными обрезками, которые Сэму бесплатно отдавал мясник со смены. Потом Сэм садился за уроки. На столе горела зелёная лампа, шуршали страницы толстых справочников для подготовки к колледжу. Боунс ложился у его ног, положив тяжёлую морду прямо на стоптанные кеды Сэма, и мерно посапывал.

В этих стенах не было соли на подоконниках.

Впервые за всю свою жизнь Сэм сознательно не насыпал соль ни на порог, ни на окна. Это был его личный, тихий бунт против вселенной Джона Винчестера. Он хотел жить как нормальный человек. Он хотел верить, что стены этого дома защищают его сами по себе, без защитных знаков и пентаграмм.

Но каждую ночь ему снились сны.

В них был огонь. Жёлтые глаза во тьме над детской кроваткой. Запах серы. И Дин.

Дин стоял посреди горящего мотеля, держа в руках дробовик, и смотрел на него с немой, разрывающей сердце укоризной.

«Где ты был, Сэмми? Ты должен был прикрывать меня».

Сэм просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем, готовый сорваться и бежать. И в эту секунду на кровать всегда поднималась тяжелая тёплая морда. Боунс чувствовал его страх безошибочно. Пёс тихо скулил, лизал Сэму пальцы и прижимался всем телом, пока дыхание мальчика не выравнивалось.

– Всё в порядке, парень, – шептал Сэм в темноту, утыкаясь носом в густую шерсть. – Это просто сон. Мы здесь. Мы в безопасности.

Но он знал, что врёт.

---

В середине декабря ударили первые настоящие заморозки. Лужи затянуло тонким, ломким льдом, с серого неба посыпалась мелкая ледяная крупа.

Сэм возвращался из продуктового магазина, неся в бумажном пакете упаковку собачьих галет, молоко и банку арахисового масла. Боунс чинно шагал рядом на брезентовом поводке, гордо неся в зубах старую сосновую шишку.

На перекрёстке, возле старой бензоколонки, стоял ряд телефонных автоматов.

Сэм замер.

Его взгляд приковало к черной телефонной трубке, висевшей на серебристом металлическом шнуре.

Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в горле. Он не звонил четыре месяца. Ни одной весточки. Ни одного намёка. Он знал наизусть номер Дина, номер отца, номер домашнего телефона Бобби Сингера. Эти цифры были выжжены в памяти глубже, чем таблица умножения.

Боунс остановился, почувствовав напряжение хозяина. Шишка выпала из собачьей пасти, пёс тихо тявкнул, вопросительно заглядывая в лицо Сэма.

– Подожди здесь, – хрипло сказал Сэм, привязывая поводок к металлической стойке навеса.

Руки мелко дрожали, когда он доставал из кармана куртки четвертак. Пальцы закоченели от ветра, монетка соскользнула, с металлическим звоном ударилась о мокрый бетон, но Сэм успел прижать её подошвой ботинка.

Он поднял её, опустил в щель автомата. Раздался глухой щелчок, затем в трубке загудел длинный, механический гудок.

Пальцы сами набрали номер. Без запинки. Семь цифр.

Гудок.

Ещё один.

Сэм затаил дыхание. В висках стучала кровь так громко, что заглушала свист ветра. Ему казалось, что земля уходит из-под ног. Что он скажет? «Привет, Дин, я жив, я учусь в школе, у меня есть собака»? Что скажет Дин? Начнёт кричать? Будет умолять вернуться? Передаст трубку отцу?

На третьем гудке щелкнуло, и в трубке раздался голос:

– Алло?

Это был Дин.

Не голос из кошмара, не воспоминание – настоящий, живой голос брата. Но в нём не было прежней развязной уверенности. Голос звучал надтреснуто, глухо, словно Дин не спал несколько недель подряд. На заднем плане слышался низкий, знакомый рокот мотора Импалы и шелест шин по мокрому асфальту. Они были в дороге.

– Сэм? – резко, с отчаянной надеждой спросил Дин в пустоту тишины. – Сэмми, это ты? Господи, чувак, скажи хоть слово! Мы ищем тебя, слышишь? Папа… чёрт с ним, с папой, просто скажи, где ты! Я приеду один, клянусь тебе! Сэм!

Сэм слушал.

Слёзы обожгли ледяные щёки, покатились вниз, падая на мокрый воротник куртки. Горло свело судорогой такой силы, что он физически не мог протолкнуть через связки ни единого звука. Он слышал, как тяжело и прерывисто дышит Дин на том конце провода, за сотни или тысячи миль отсюда. Он слышал ту же самую боль, которую носил в себе каждый божий день.

«Я скучаю по тебе, – кричало всё внутри Сэма. – Дин, забери меня, мне страшно, я так устал быть один!»

Но следом за этим пришла другая мысль, холодная и беспощадная: если Дин приедет, он привезёт с собой их мир. Привезёт охоту. Дробовики. Приказы Джона. Вечную кровь, мотели, страх и смерть. Дин никогда не сможет остаться здесь, в этой тихой мансарде с папоротниками за окном. Он утянет Сэма обратно, потому что искренне верит, что спасает его.

– Сэмми… пожалуйста… – голос Дина в трубке дрогнул, и это было самое страшное, потому что Дин никогда не плакал. Никогда.

Боунс у бензоколонки нетерпеливо заскулил, натянул поводок и ударил хвостом по металлическим ножкам стойки.

Звук тихого собачьего тявканья пробился в мембрану микрофона.

На том конце провода Дин замолчал.

– …Сэм? Что это за звук? Где ты?

Сэм закрыл глаза.

Он медленно, стараясь не делать лишнего шума, опустил рычаг телефонного автомата. Связь оборвалась с коротким металлическим щелчком.

Гудок пропал.

Сэм стоял, прижавшись лбом к холодному стеклу телефонной будки, и плечи его мелко тряслись. Слезы текли свободно, смывая последние иллюзии. Он сделал свой выбор. Он отрезал себя от них окончательно. Он был трусом, он был предателем, он был тем, кто разбил сердце старшему брату, но он был жив.

Боунс подошёл ближе, насколько позволял поводок, и уткнулся мокрым носом в его колено, тихо поскуливая и заглядывая снизу вверх преданными янтарными глазами.

Сэм опустился на корточки прямо на грязный асфальт. Он обнял собаку за шею, зарывшись лицом в густую шерсть, пахнущую сосновой корой и дождём. Пёс терпеливо стоял, грея его своим дыханием, принимая на себя всю его боль, не требуя объяснений и не отдавая приказов.

– Пойдём домой, Боунс, – хрипло прошептал Сэм, вытирая щёки рукавом куртки. – Пойдём домой.

---

Вечером в мансарде было тепло.

Электрический обогреватель ровно гудел, наполняя комнату сухим жаром. На плитке закипал чайник со старым эмалированным боком.

Сэм сидел за письменным столом. Перед ним лежала чистая тетрадь и бланк заявления в Стэнфордский университет – он запросил его по почте на вымышленный абонентский ящик три недели назад, и сегодня утром конверт с гербом университета наконец пришёл.

До выпуска из школы оставалось пол