Принцесса Дикого

Горные хребты постепенно отступали, уступая место холмам, поросшим диким терновником и алыми зарослями шиповника. Здесь, в полосе предгорий между двумя непримиримыми державами, поздняя осень казалась не преддверием ледяной смерти, а пышным, прощальным празднеством природы. Солнечные лучи пробивались сквозь кроны деревьев золотыми стрелами, воздух пах прелой листвой, спелой дикой айвой и влажной землей, а небо над головой синело так пронзительно и высоко, будто в мире никогда не существовало войн.

После той ночи в палатке, когда Алейна, дрожа от холода и страха, наткнулась на стену из мышц и стали, прошло семь дней. Семь дней, которые превратили испуганную принцессу в пленницу, а затем — в нечто гораздо большее для сурового греческого командира.

Костас Демас, которого враги и союзники звали Диким, оставался настороженным хищником. Его взгляд по-прежнему сканировал каждый поворот тропы, а рука не отрывалась от эфеса клинка. Однако рядом с Алейной этот выкованный из железа воин менялся с пугающей очевидностью.

Принцесса расцвела. Страх перед пленом не сломил ее дух — напротив, почувствовав за своей спиной абсолютную защиту мужчины, готового ради нее бросить вызов собственному королю, она выпустила наружу всю свою природную дерзость и кокетство.

– Если ты и дальше будешь кормить меня этой сухой бараниной, Дикий, – капризно протянула Алейна, сидя на замшелом валуне у горного ручья, – я прикажу дворцовым поварам в Баку сварить тебя в котле с шафраном и медом.

Костас, чистивший коня чуть ниже по склону, медленно обернулся. Его светлые волосы промокли от ручейной воды, широкие плечи под закатанными рукавами рубахи бугрились литыми мускулами.

– Ты забываешься, Шах кызы, – с легкой усмешкой отозвался он. – Ты еще не в Баку. А пока мы здесь, твое ханское меню состоит из того, что помещается в седельные сумки.

– Варвар, – фыркнула девушка.

Она зачерпнула горсть ледяной прозрачной воды и, звонко рассмеявшись, плеснула ею прямо в лицо непобедимому военачальнику Греции. Капли заблестели на его резких скулах и мужественном подбородке.

Маркос, один из немногих доверенных солдат, поправлявший поклажу неподалеку, поперхнулся и поспешно отвел взгляд. Он привык видеть, как генералы бледнели под взглядом Дикого. Но эта миниатюрная девушка с шоколадными кудрями играла с ним, как с ручным барсом.

Костас замер. Медленно вытер мокрое лицо тыльной стороной ладони, и в его темно-синих глазах зажглись опасные, озорные искры.

– Ты напрашиваешься на порку, маленькая госпожа, – негромко, бархатным шепотом предупредил он, делая к ней шаг.

– Попробуй поймай! – крикнула Алейна, грациозно вскочив на ноги.

Она бросилась бежать по поляне, легко перескакивая через поросшие мхом корни и заливисто смеясь. Ветер растрепал ее волнистые волосы, румянец залил нежные щеки, а в глазах плясали бесенята. Это была уже не чопорная ханская дочь из позолоченного сераля — это была дикая горная фея, пьянящая своей свободой.

Костас настиг ее в три широких прыжка. Его руки сомкнулись на ее тонкой талии, приподняли в воздух и вместе с ней рухнули в высокий сугроб из золотых дубовых листьев.

Алейна взвизгнула, прижатая его тяжелым телом к шуршащему ковру осени.

– Сдавайся, – прохрипел он, тяжело дыша ей в шею.

– Никогда! – задыхаясь от смеха, выдохнула она, пытаясь упереться ладонями в его железную грудь. – Ханские дочери не сдаются наемникам!

Вместо ответа Костас зарылся лицом в изгиб ее шеи, жадно целуя пульсирующую жилку, лишая ее последних сил для сопротивления. Ее пальцы, секунду назад грозившие расцарапать ему щеку, запутались в его светлых волосах, притягивая мужчину ближе.

– Ты пахнешь гранатом и дождем, – прошептал он, на мгновение отстранившись, чтобы заглянуть в ее темные, как южная ночь, глаза. – Я должен был выдать тебя как ценный трофей, а вместо этого стал твоим рабом.

– Ты никогда не будешь рабом, Дикий, – Алейна коснулась его лица, очерчивая контур его волевых губ. – Ты — мой защитник. Мой лев.

Ночи под пологом походного шатра стали их личным святилищем. В железной жаровне тихо потрескивали угли, наполняя пространство сухим теплом и ароматом можжевельника. Пол был устлан шкурами, заглушавшими каждый звук.

Алейна стояла в круге дрожащего огненного света. Она сбросила тяжелую накидку, оставшись в тонкой шелковой рубахе. Она начала двигаться медленно, подчиняясь невидимой музыке. Ее тонкие руки взмыли вверх, изгибаясь подобно крыльям птицы. Это был древний восточный танец — танец, которому учили принцесс, чтобы подчинять сердца владык.

Костас сидел неподвижно, забыв о кубке с вином. Его пальцы побелели от напряжения, а синие глаза потемнели, превратившись в бездонные колодцы желания.

– Ты сводишь меня с ума, Алейна, – глухо проговорил он, когда она, грациозно прогнувшись, коснулась его колена.

– Разве великий воин знает слово «слабость»? – прошептала она, приближаясь вплотную. – Ты победил армии, грек. Но сможешь ли ты победить огонь Востока?

Демас не выдержал. Резким движением он перехватил ее за талию, дернул на себя, опрокидывая на шкуры и накрывая ее губы своими в сокрушительном поцелуе. В этой страсти не было места политике или вражде стран. Были только они — двое, нашедшие друг друга в хаосе войны.

Позже, когда огонь в жаровне угасал, Алейна лежала на его могучем плече, перебирая пальцами мозоли на его ладони.

– Прочти мне еще, – тихо просил Костас. Ему, привыкшему к сухим приказам, певучий язык ее предков казался колдовством.

И принцесса, прикрыв глаза, негромко читала строки на родном языке. Она замолчала и тихо перевела ему:

– «Любовь — алтарь высоких небес. Без любви, о мир, какова твоя цена?..»

Костас долго молчал, слушая мерное биение ее сердца.

– У нас говорят иначе, – произнес он, приподнимая ее подбородок. – Но суть та же. Повтори за мной, Алейна. Eísai i psychí mou.

– Eísai... i psychí mou, – старательно, чуть запинаясь, повторила она. – Что это значит?

– «Ты — моя душа», – хрипло ответил Дикий, накрывая ее губы нежным поцелуем. – Моя душа и моя погибель.

На седьмой день равнины империи Азербайджана раскинулись перед ними во всем своем суровом величии. Широкая дорога вилась между холмами, спускаясь к руслу пересохшей реки. До первых пограничных заставы оставалось меньше полудня пути.

Алейна ехала рядом с Костасом на гнедом скакуне. Ее глаза сияли: она возвращалась домой. Но тревога тяжелым камнем давила на сердце.

– Мой отец не простит предательства тем, кто подстроил нападение на мой кортеж, – тихо произнесла она. – Но визирь Орхан силен. За ним стоят сотни наемников.

– Плевать, сколько за ним стоит шакалов, – спокойно отозвался Костас, поправляя перевязь с тяжелым греческим палашом. – Главное — довести тебя до тронного зала живой.

– А ты? – она повернула к нему тревожное лицо. – Ты пойдешь со мной? Мои люди ненавидят Грецию. Они могут напасть на тебя.

Демас усмехнулся той самой дерзкой, волчьей усмешкой:

– Я вошел в твою жизнь без спроса, Шах кызы. И уйду из нее только тогда, когда сам решу. Если твои беки захотят проверить мою сталь — пусть подходят по трое. Я...

Он не договорил. Внезапный свист рассек воздух.

Инстинкт зверя сработал за долю секунды до удара. Конь Маркоса позади пронзительно заржал и рухнул на камни — из его шеи торчала длинная стрела с черным оперением.

– Засада! – рявкнул Костас, вскидывая клинок. – К скалам! Алейна, назад!

Из расщелин песчаника, словно тени, вылетели всадники в черных бурках. Наемники Орхана не ждали их на главных трактах — они караулили здесь, на стыке границ. Их было не меньше двадцати: оскаленные лица и тугие луки в руках.

Грянул беспорядочный залп. Костас развернул своего вороного жеребца прямо наперерез надвигающейся лавине врагов. Его конь врезался в ряды нападавших подобно тарану. Он дрался с нечеловеческой свирепостью, отвлекая огонь на себя.

Алейна натянула поводья. Страх парализовал ее лишь на мгновение. Она могла бежать — дорога вперед была открыта. Но бросить его... оставить Костаса одного она не могла.

– Костас, берегись! – закричала она, заметив лучника, заходившего греку во фланг из-за каменного уступа.

Она развернула свою лошадь, стремясь сбить стрелка, помешать ему натянуть тетиву.

Лучник, поняв, что прицел сбит, в ярости перевел взгляд на девушку. Ее капюшон слетел, и шелковые шоколадные волосы разметались по ветру.

– Девчонка! – взревел он. – Мертвой тоже сойдет!

Тетива щелкнула с сухим, мерзким звуком. Время словно замедлило свой бег. Алейна не успела уклониться. Она лишь увидела черную точку, стремительно приближающуюся к ней.

Глухой звук удара.

Острая, ледяная, а в следующее мгновение невыносимо обжигающая боль пронзила ее тело чуть ниже ключицы. Воздух с хрипом вырвался из легких. Мир покачнулся. Сила удара была такова, что Алейну вышибло из седла. Ее пальцы разжались, и земля стремительно ринулась навстречу.

– АЛЕЙНА!

Этот крик не был похож на человеческий голос. Это был рев раненого зверя.

Костас бросил защиту. Забыв о летящих в него клинках, он снес голову лучнику одним чудовищным ударом и спрыгнул с коня на полном скаку. Остатки наемников, ошеломленные этой слепой яростью, начали в панике отступать.

Но для Костаса мир перестал существовать.

Он рухнул на колени рядом с неподвижным телом девушки. Его руки, еще секунду назад сеявшие смерть, задрожали мелкой дрожью.

– Нет... нет, нет, – бессвязно хрипел он.

Алейна лежала на камнях. Ее лицо было бледнее снега, пухлые губы посинели. Из ее плеча торчало древко стрелы, а вокруг раны стремительно расплывалось темное алое пятно.

Она открыла затуманенные глаза, пытаясь сфокусировать взгляд на его лице.

– Костас... – еле слышно прошелестел ее голос. Тонкие пальцы судорожно попытались нащупать его руку. – Мне... холодно...

– Молчи. Держись, слышишь меня?! Не смей закрывать глаза! – кричал он, срывая с себя шарф, пытаясь зажать хлещущую кровь. Впервые в жизни в глазах Дикого плескался первобытный ужас. – Маркос! Сюда! Жгут!

Он осторожно приподнял ее голову, прижимая девушку к своей груди, пачкая лицо ее кровью.

– Eísai i psychí mou... Ты не умрешь. Слышишь меня, Шах кызы?! Я не позволю!

Но ресницы Алейны дрогнули и медленно опустились, ее рука безжизненно соскользнула на холодные камни дороги, а дыхание стало едва различимым. Костас прижал ее к себе еще крепче, закрывая своим телом от всего мира, пока тишина ущелья взрывалась его отчаянным зовом.