Намёк на смерть💚💜

Вечерний воздух на крыше типичной панельной девятиэтажки пах сыростью, остывающим битумом и чужой жареной картошкой, тянувшей из вентиляционных труб. Город внизу казался огромным муравейником, захлебнувшимся в неоновых вывесках и свете фар бесконечных пробок. Здесь, наверху, этот гул превращался в монотонный белый шум, заглушавший всё лишнее.

Вару сидел на самом краю рубероидного покрытия, свесив худые ноги в потертых джинсах в бездну двора. Пальцы, испачканные темными чернилами и графитом, подрагивали от пронизывающего октябрьского ветра, но холода он почти не чувствовал. Рядом с ним лежал раскрытый альбом с плотными желтоватыми листами. На странице, прижатой тяжелым обломком красного кирпича, был набросок: сгорбленная фигура в забавном берете, уши торчком и наивный, немного расфокусированный взгляд. Габриэль.

Только Габриэль никогда не задавал идиотских вопросов. Он просто сидел рядом, когда Вару уходил из душной квартиры, хлопая дверью, смотрел, как грифель шуршит по бумаге, и иногда спрашивал что-то несусветное вроде: «А дома падают, когда на них не смотрят?» С ним можно было молчать. С остальными клонами — только скалиться, защищаясь ядом и злыми шутками до того, как они успеют ударить первыми.

Вару перевел дух, поправил вечно съезжающие зеленые очки со спиралями и пододвинул к себе гитару.

Это была старая «акустика», потрепанная жизнью, со сколом на лакированном боку и глубокими царапинами у розетки, но звучала она неожиданно звонко и глубоко. Вару никогда не прикасался к ней в квартире. Там он был шутом, паразитом, источником раздражения и катастроф. Но здесь, на ветру, маска трещала по швам.

Он коснулся металлической струны. Короткий, чистый звук взрезал вечерний сумрак. Затем пальцы сами легли на гриф, беря сложный, ломаный септаккорд. Мелодия полилась плавно, но в ней не было ни тепла, ни уюта. Она была колючей, тревожной, полной глухой тоски и того необъяснимого отчаяния, о котором Вару никогда бы не посмел заикнуться вслух. Музыка набирала темп, скользила по переборам, взрывалась резкими щипками, разносясь над плоской крышей и растворяясь в сером небе.

---

Пик ненавидел людей. И еще больше он ненавидел шум.

Вернувшись из гаража, пропахший бензином, машинным маслом и въедливой гарью, он надеялся запереться в своей комнате и хотя бы час побыть в тишине. Но в общем коридоре стоял привычный бедлам: Феликс что-то восторженно и визгливо втолковывал Зонтику, Ромео рассуждал о возвышенном перед зеркалом, а Куромаку монотонным голосом требовал соблюдения графика дежурств на кухне. Это сводило с ума.

Сжав зубы так, что на скулах заходили желваки, лидер пиковой масти развернулся на пятках, толкнул тяжелую входную дверь и шагнул обратно в подъезд. Ему нужно было перекурить. В подъезде воняло чужой сыростью, поэтому он, перепрыгивая через ступеньку, поднялся на девятый этаж, к железной пожарной лестнице, ведущей на крышу. Замок на люке давно был сорван — скорее всего, местными подростками или кем-то из жильцов, искавших уединения.

Пик толкнул металлическую створку и уже собирался достать из кармана кожаной куртки пачку дешевых сигарет, как вдруг замер.

Сквозь монотонный свист сквозняка пробивался звук.

Это не было дешевым бренчанием трех дворовых аккордов, которое Пик терпеть не мог. Это была сложная, переливчатая акустическая композиция — пальцевая техника, быстрая, нервная, невероятно точная. Мелодия рвала тишину, в ней слышалась ярость, переплетенная с какой-то щемящей, почти звериной тоской. Звук цеплял за живое, пробирался под кожу, туда, где за толстым слоем глухой злобы Пик прятал собственные незаживающие раны.

Кто-то на этой крыше играл так, словно сдирал с себя кожу.

Пик бесшумно ступил на гравий, присыпанный битумом. Тяжелые армейские ботинки глухо скрадывали шаги. Обогнув массивную будку лифтовой шахты, он ожидал увидеть кого угодно: взрослого спившегося музыканта, незнакомого парня из соседнего подъезда, случайного бродягу.

Но на самом краю бетонного карниза, сгорбившись над гитарой, сидел худощавый парень в ядовито-зеленом худи с капюшоном.

Пик застыл на месте, чувствуя, как внутри все переворачивается от дикого, сюрреалистичного несоответствия картинки и реальности.

Зеленые кудри, выбивавшиеся из-под ткани. Острые плечи, ходившие ходуном в такт музыке. Вару. Тот самый невыносимый паяц, который заливал краской полы, подкладывал кнопки, издевался над слабостями других и ржал над чужими слезами. Этот мерзавец, не знавший ничего, кроме хаоса, сейчас сидел спиной к миру и извлекал из деревянного корпуса звуки такой пронзительной чистоты, что перехватывало дыхание.

Пик невольно сделал шаг вперед. Подошва скрипнула по раскрошившемуся цементу.

Звук гитары мгновенно оборвался. Пальцы Вару судорожно зажали струны, глуша последнее эхо. Он вздрогнул всем телом, словно его ударили током, и резко обернулся через плечо.

Зеленые стекла очков тускло блеснули в сумерках. На долю секунды на лице Вару промелькнул неприкрытый, животный ужас — так смотрит зверь, загнанный в угол и застигнутый врасплох. Но в следующее мгновение эта маска слабости треснула, и ее место заняла привычная, кривая и колючая ухмылка.

– Опаньки, – протянул Вару, и голос его предательски сорвался на высокой ноте, прежде чем он успел вернуть ему едкую наглость. – Кого к нам попутным ветром занесло? Великий и ужасный рогалик решил лично проверить, не прыгнул ли я вниз головой? Разочарую, крыша занята, проваливай обратно в свою конуру.

Пик не ответил сразу. Он медленно подошел ближе, возвышаясь над сидящим клоном, словно темная грозовая туча. Его тяжелый, фиолетовый взгляд скользнул по позе Вару: тот инстинктивно пытался прикрыть телом раскрытый альбом, лежащий на бетоне, а пальцы судорожно вцепились в гриф, будто он собирался использовать инструмент как дубинку для защиты.

– Ты играл, – глухо произнес Пик. Это был не вопрос, а констатация факта.

Вару фыркнул, картинно закатывая глаза за непроницаемыми стеклами.

– Слуховые галлюцинации начались, Ваше темнейшество? Бывает, возраст, нервишки шалят, да и бензином от тебя прет за километр. Шел бы ты проветрился в другое место.

– Заткнись, – коротко бросил Пик, останавливаясь в двух шагах. – Не пытайся со мной паясничать. Ты знаешь, чем это обычно заканчивается.

Вару напрягся, челюсти его сжались. Он действительно знал. Пик не церемонился: он не читал нотаций, как Куромаку, и не разводил сопли, как Феликс, он просто бил под дых или впечатывал в стену, если чаша его терпения переполнялась. Но сейчас в голосе пикового короля не было привычной ярости. В нем сквозило странное, тяжелое любопытство.

Взгляд Пика упал на альбом. Порыв ветра приподнял угол листа, чудом не сдув кирпич, и на мгновение обнажил штрихи карандаша. Пик нахмурился, сделал еще шаг и наклонился.

– Эй! Руки убрал! – взвился Вару, дернувшись вперед, но побоялся выпустить гитару из рук.

Пик легко, одним пальцем сдвинул кирпич и поднял блокнот. Вару вскочил на ноги, пошатнувшись на самом краю карниза. Сердце у него колотилось где-то в горле. Все его личное, тайное, то единственное, что принадлежало только ему и никому больше, сейчас находилось в лапах монстра, который мог разорвать это в клочья одним движением.

– Отдай, рогатый, я серьезно! – зашипел Вару, и в его голосе прорезались истеричные нотки, которые он безуспешно пытался скрыть. – Это не твое дело! Ты не имеешь права!

Пик проигнорировал его крик. Он медленно перелистывал страницы широким большим пальцем, перепачканным мазутом.

Там не было карикатур. Не было издевательских шаржей. На страницах жили клоны, но совсем другие. Габриэль, задумчиво смотрящий на застывшую каплю воды. Зонтик, прячущийся не от страха, а укутанный в шарф с выражением тихой грусти на бледном лице. Крыши города, сплетения проводов, трещины на асфальте, выполненные с пугающей, болезненной детализацией. И на одном из последних листов — силуэт в кожаной куртке со спины, одиноко стоящий под уличным фонарем. Сильный, пугающий и бесконечно чужой.

– Ты рисуешь, – тихо сказал Пик, закрывая альбом.

– Давай, посмейся! – выкрикнул Вару, задыхаясь от унижения. Он сжал кулак свободной руки, готовясь к неминуемой насмешке, к едким словам, которые разобьют его жалкую броню. – Скажи, какая это сопливая дрянь! Давай, покажи всем, пусть Курилка почитает лекцию о бесполезной трате бумаги, а сахарный придурок Феликс похлопает в ладоши! Давай, чего стоишь?!

Пик посмотрел на него. В тусклом свете сумерек зеленые стекла очков казались пустыми провалами, но Пик видел, как мелко дрожит нижняя челюсть его валета, как бешено бьется жилка на его бледной шее. Вару ждал удара. Он привык, что за любую открытость бьют наотмашь. Он сам бил первым, чтобы не получить сдачи.

Пик не усмехнулся. Он молча протянул альбом обратно.

Вару замер. Он смотрел на протянутую руку, словно ожидал, что в следующую секунду блокнот полетит вниз, в сырую бездну двора.

– Забирай, – бросил Пик ровным тоном. – И отойди от края. Еще не хватало, чтобы ты свалился отсюда и добавил мне проблем с полицией.

Вару дернул рукой, выхватывая блокнот, и моментально прижал его к груди, словно защищая раненого зверька. Он сделал несколько шагов назад, уперевшись спиной в шершавую кирпичную кладку вентиляционной шахты. Дыхание со свистом вырывалось из его груди.

– Почему ты не ржешь? – хрипло спросил он, с подозрением буравя короля взглядом.

Пик достал сигарету, щелкнул металлической зажигалкой. Огонек на секунду осветил его резкие, хищные черты лица, золотисто-желтые белки глаз с фиолетовыми радужками и глубокую складку между бровями.

– Потому что это не смешно, – выдохнув густой сизый дым в сторону, ответил Пик. – Твои шутки внизу — идиотские. Они бесят меня каждый день. Но это... – Он кивнул на гитару. – Это не дерьмо. Где научился?

Вару растерялся. Он был готов к драке, к словесной перепалке, к тому, что придется язвить до потери пульса, но он совершенно не знал, что делать с искренностью. Никто в доме никогда не спрашивал его мнения всерьез. Никто не интересовался, что он умеет, кроме как портить другим жизнь.

– Сам, – буркнул Вару, отводя взгляд в сторону горизонта, где полоса заката окончательно угасала, сменяясь густой чернильной тьмой. – В детстве еще... Нашел старую рухлядь на свалке. Склеил. А рисовать... Габриэль иногда сидит со мной. Он не лезет. Не то что вы все.

Пик молча затянулся. Упоминание первого клона заставило его на мгновение задуматься. Габриэль казался всем дурачком, но, видимо, именно его пустота и отсутствие осуждения были тем единственным, что позволяло Вару не захлебнуться в собственной желчи.

– Почему ты прячешься здесь? – снова спросил Пик.

– А где мне еще играть? – огрызнулся Вару, вновь пытаясь нащупать свою привычную броню. – В гостиной? Чтобы Куромаку высчитал мне децибелы и рассказал про режим сна? Или чтобы этот желтый психопат начал петь про дружбу под мои аккорды? Увольте. Я лучше с этой крыши вниз головой сигану.

– Не сиганешь, – хмыкнул Пик. – Слишком много пафоса.

– Слышь, рогатый, ты вообще зачем сюда приперся? – Вару осторожно опустил гитару на рубероид, но альбом из рук не выпустил. – Покурить? Покурил? Вали.

– Крыша общая, – холодно парировал Пик, стряхивая пепел щелчком пальца. – И я сам решу, когда мне уходить.

Они замолчали. Тишина больше не была такой давящей и напряженной, как несколько минут назад, но между ними все еще искрило невысказанное напряжение. Пиковая масть никогда не отличалась умением вести душевные беседы. Их связь всегда строилась на силе, подчинении и глухом сопротивлении.

Ветер усилился, растрепав густые фиолетовые волосы Пика и бросив пряди на глаза. Он сделал последнюю затяжку, затушил окурок о бетонную стенку и бросил его в пустую консервную банку, стоявшую у вентиляции.

– Сыграй еще, – вдруг произнес Пик, повернувшись к валету.

Вару дернул бровью, скрытой за стеклом.

– Что?

– Ты оглох? – Пик сложил руки на груди, прислонившись спиной к шахте лифта в метре от Вару. – Сыграй то, что играл до того, как я подошел. Без этих твоих кривляний.

– С какой стати я должен для тебя концерты устраивать? – ощетинился зеленый, хотя внутри у него что-то странно и болезненно дрогнуло. Пик, жестокий, вечно раздраженный лидер, просил его сыграть. Не приказывал, а именно требовал услышать эту музыку снова.

– Потому что внизу ты снова натянешь свою клоунскую рожу, – спокойно, с легкой долей презрения бросил Пик. – А здесь... Здесь это хотя бы можно слушать. Считай это платой за то, что я не расскажу остальным, чем их любимый хулиган занимается по ночам.

Вару зло скрипнул зубами.

– Шантажист хренов.

– Какой есть.

Несколько секунд Вару сверлил Пика яростным взглядом, но тот даже бровью не повел, оставаясь абсолютно невозмутимым. Наконец, тихо выругавшись сквозь зубы, валет опустился обратно на холодный карниз. Альбом он аккуратно убрал в рюкзак, застегнув молнию до упора, и снова взял гитару на колени.

Его пальцы все еще слегка подрагивали, но стоило подушечкам коснуться натянутой стали, как дрожь ушла.

– Если скажешь хоть слово внизу — я подсыплю тебе стрихнин в кофе, – предупредил Вару тихим, глухим голосом.

– Играй уже, зелень.

Вару выдохнул облачко пара в холодный воздух и ударил по струнам.

Музыка снова заполнила пространство крыши. На этот раз она звучала жестче, в ней прорезались низкие, басовые ноты, рвущиеся наружу из самого нутра потрепанного инструмента. Вару играл, закрыв глаза, отдаваясь ритму без остатка, забыв о том, что в двух шагах от него стоит человек, которого он всю жизнь считал опасным врагом.

Пик стоял неподвижно, глядя куда-то вдаль, поверх крыш спящего города. В тусклом свете луны его лицо казалось высеченным из камня, но напряжение в плечах постепенно таяло, растворяясь в тяжелых, медленных аккордах.

Два пиковых клона, колючие, сломанные и не умеющие доверять, молча делили эту крышу, ветер и музыку, которая на один короткий вечер стала их единственной общей тайной.