Маг периода Сэнгоку

Ночной ветер с залива Исе приносил запах тины, сосновой смолы и близкого пороха. Провинция Овари замерла, словно натянутый до предела лук из крепкого бамбука. Любой неосторожный вздох мог сорвать тетиву, и тогда сорок тысяч воинов дома Имагава обрушатся на маленькие, едва оперившиеся земли клана Ода, обратив их в пепел.

В сторожевой башне форта Маруне, затянутой бамбуковыми жалюзи, тихо потрескивал фитиль масляной лампы.

Хидэтака Сато сидел в позе сэйдза перед низким деревянным столом. Черные, непокорные волосы, неподвластные гребню, падали на лоб, прикрывая бледный росчерк старого шрама в форме молнии. Лишь тот, кто подошел бы вплотную, заметил бы в его взгляде странную зелень — глубокую, неестественно яркую, словно речная тина в солнечный полдень или расплавленный нефрит. В этой эпохе, среди людей с угольно-черными очами, его глаза привлекали слишком много внимания, поэтому на людях Хидэтака предпочитал держать веки полуприкрытыми.

На столе перед ним лежали полоски плотной белой бумаги васи, тушь и тонкая кисть из барсучьего волоса.

Хидэтака плавно вывел иероглиф «Ветер», а затем, не отрывая руки, замкнул его в сложный европейский рунический круг. Кончик кисти чуть тлел лазурным огнем. Магия, которую в этом мире почитали за тайные искусства онмёдо, послушно текла по его жилам. Она была иной, нежели у придворных магов Киото: в ней не было нужды в долгих молитвах предкам или затейливых печатях пяти стихий. Магия откликалась на его волю, свободная, дикая, помнящая древние заветы чужой, навсегда потерянной родины.

Дверь за спиной мягко скрипнула. Шорох шелка и легкий звон стальных пластин доспеха нарушили тишину.

Хидэтака не обернулся. Он лишь слегка усмехнулся краешком губ: этот тяжелый, решительный, но удивительно грациозный шаг он узнал бы из тысячи.

– Ты снова не спишь, Хидэтака, – раздался грубоватый, но глубокий женский голос, в котором звенела непривычная для сурового воина мягкость.

– Сон – непозволительная роскошь для того, кому доверено прикрывать спину Овари, – ответил он, осторожно откладывая кисть на керамическую подставку. – Особенно когда в двух перегонах отсюда ставят лагерь передовые отряды Мацудайры.

В комнату вошла женщина, чей облик внушал трепет врагам и восторг соратникам.

Шибата Кацуя, легендарная «Свирепая Кацуя», генеральша дома Ода. Ее алые лакированные доспехи с золоченым шнуром тускло блестели в свете масляного фитиля. Пышная, поражающая воображение грудь, с трудом сдерживаемая плотным шелком косодэ и железной кирасой, мерно вздымалась от быстрого шага. Длинные темные волосы были перехвачены на затылке алым шнуром, а в золотисто-карих глазах читалась смесь усталости, боевого азарта и едва сдерживаемого смущения.

Она остановилась у стола, уперев закованную в латную перчатку руку в бедро.

– Твои разведчики-куклы опять сновали возле лагеря Микавы? – спросила она, кивнув на бумажные фигурки сикигами, аккуратно разложенные стопками.

– Только следили, – мягко отозвался юноша, поднимаясь на ноги.

Хидэтака был высок для жителя здешних земель, строен, но под простым темно-синим кимоно прятались крепкие узловатые мышцы мечника, отточенные годами тренировок стиля Тайша-рю.

Он подошел ближе. Кацуя, несмотря на свою грозную репутацию командира, способного одним ударом копья снести всадника вместе с седлом, едва заметно дрогнула, когда Хидэтака сократил расстояние между ними. Румянец предательски тронул ее скулы.

– Ты пахнешь дождем и лошадиным потом, Кацуя, – тихо произнес он, протягивая руку и осторожно касаясь пальцами ее щеки. – Опять объезжала внешние редуты без сна?

– А кто, по-твоему, должен это делать? – буркнула воительница, отводя взгляд, но не отстраняясь от его теплой ладони. Напротив, она едва заметно прижалась щекой к его пальцам, прикрыв глаза. – Эти асигару из крестьян вздрагивают от каждого шороха в кустах. Если командир не покажет им пример стойкости, они разбегутся при первом же залпе лучников Имагавы.

– Они не разбегутся, – покачал головой Хидэтака. – Они верят тебе. Верят Нобуне. И… они знают, что за их спинами стоят оружейные мастера и люди, умеющие держать строй.

Кацуя открыла глаза. В полумраке ее взгляд казался расплавленным янтарем. Она сделала шаг вперед, сокращая последние крохи разделявшего их пространства, и ее закованная в железо рука легла на его плечо. Металл был холодным, но сквозь него Хидэтака чувствовал жар ее тела.

– Сорок тысяч, Хидэтака, – тихо, почти шепотом сказала она, и в голосе ее впервые прорезалась глухая тревога. – Войско Ёсимото Имагавы подобно саранче. Они идут на Киото, а мы для них — лишь мелкий камушек на тракте Токайдо. Если мы падем здесь, в Маруне… госпожа Нобуна останется без щита.

– Мы не падем, – твердо произнес Хидэтака. Он накрыл ее ладонь своей рукой, ощущая грубые мозоли от древка копья — следы бесконечных битв, которые делали эту женщину в его глазах еще более прекрасной. – Я обещал отцу, господину Нобухидэ, что защищу его дочь. И я дал клятву себе, что не позволю никому причинить вред тебе.

– Глупый гайдзин, – выдохнула Кацуя, но голос ее дрогнул. Ее пальцы судорожно сжались на его плече. – Ты вечно говоришь такие вещи с лицом святого из храма… Думаешь, раз научился махать мечом лучше половины самураев Овари, тебе все сойдет с рук?

– А разве не сойдет? – с легкой, обезоруживающей улыбкой спросил он.

– Дурак… – выдохнула она и, резко подавшись вперед, врезалась своими губами в его губы.

Поцелуй был жадным, солоноватым от дорожной пыли и полным сдерживаемой страсти. В нем не было придворной неги Киото — лишь ярость двух воинов, знающих, что завтрашний день может стать для них последним. Кацуя прижалась к нему всем телом; холод лат и жесткость шелка не могли скрыть сокрушительной женственности ее форм. Хидэтака обнял ее за талию, притягивая ближе, чувствуя, как под доспехом бешено колотится ее сердце.

Когда они наконец разомкнули объятия, тяжело дыша, Кацуя уткнулась лбом в его ключицу, пряча горящее лицо.

– Если ты погибнешь в этом форпосте… я лично вытащу тебя из ада и убью еще раз, – пробормотала она с угрозой, в которой сквозила безграничная нежность.

– Договорились, – тихо рассмеялся Хидэтака, перебирая пальцами пряди ее волос. – Умереть от твоей руки куда почетнее, чем от стрелы какого-нибудь безымянного лучника из Суруги.

В тишину сторожевой башни внезапно ворвался топот копыт. Глухой стук деревянных колотушек возвестил о прибытии гонца со стороны замка Киёсу.

Кацуя мгновенно отпрянула, выпрямилась во весь рост и оправила нагрудник. Смущение исчезло без следа, уступив место собранности великого полководца. Хидэтака лишь покачал головой, втайне восхищаясь этой переменой.

Дверь распахнулась, и на пороге замер асигару в запыленном хаори с гербом цветка айвы.

– Господин Хидэтака! Госпожа Кацуя! – задыхаясь, проговорил воин, падая на одно колено. – Из Киёсу прибыл личный приказ госпожи Нобуны! Военный совет назначен на рассвете! Армия Имагавы вошла в пределы владений!

Замок Киёсу встретил их гулом встревоженного улья.

Сотни факелов коптили утреннее небо, окрашивая тяжелые свинцовые тучи в багровый цвет. Слуги таскали мешки с сушеным рисом, оружейники лихорадочно проверяли замки фитильных ружей — тех самых танегасим, производство которых Хидэтака наладил в провинции всего полтора года назад.

Когда Хидэтака и Кацуя вошли в главный зал совета, воздух внутри казался наэлектризованным от страха и споров.

Старейшины клана Ода, во главе с седовласым Хаяси Хидэсадой, с пеной у рта доказывали неизбежность капитуляции.

– Это безумие! – кричал Хаяси, потрясая широкими рукавами парадного камисимо. – У Ёсимото Имагавы двадцать пять тысяч отборных воинов! У нас едва наберется три тысячи, считая крестьян с бамбуковыми пиками! Мы должны отправить заложников и молить о милости!

– Позор! – рявкнула вошедшая следом Кацуя, ее голос подобно грому раскатился под высокими стропилами зала, заставив стариков втянуть головы в плечи. – Сдаться без боя пьянице в белилах, который красит зубы и воображает себя столичным вельможей?! Пока жива хоть одна самурайская душа в Овари, мы будем сражаться!

– Успокойтесь, все, – раздался мягкий, шелковистый голос.

Нива Нагахидэ, сидевшая по правую руку от пустовавшего пока помоста правителя, взмахнула резным веером. Ее тонкое, аристократичное лицо оставалось безмятежным, хотя в уголках губ затаилась печаль.

– Оценка боевого духа старейшин… тридцать баллов, – с легкой улыбкой произнесла Нива, скользнув взглядом по побледневшему Хаяси. Затем ее взор потеплел, упав на Хидэтаку. – А вот прибытие нашего юного мага и командующего форпостами заслуживает всех девяноста. Ты вовремя, Хидэтака-кун.

– Здравствуй, сестра Нагахидэ, – почтительно склонил голову Хидэтака.

В этот момент циновка у дальней стены с шумом отлетела в сторону, и в зал стремительно вошла она.

Ода Нобуна.

На ней было короткое, вызывающе яркое кимоно, едва доходившее до колен, поверх которого был наброшен алый европейский плащ, расшитый золотом — подарок того самого португальского миссионера, что когда-то учил ее и Хидэтаку. На поясе покачивался драгоценный клинок, а за спиной болталось короткое ружье. Ее золотистые волосы были собраны в высокий хвост, а янтарные глаза метали молнии.

Следом за ней, спотыкаясь и прижимая к груди охапку соломенных сандалий-дзори, семенил невысокий паренек в нелепой синтетической куртке с оторванным рукавом.

– Обезьяна, шевелись быстрее! – бросила через плечо Нобуна, взбегая на помост и плюхаясь на подушки по-мужски, широко расставив ноги. – Если ты потеряешь хоть одну сандалию, я велю сварить тебя в масле!

– Да понял я, понял, свирепая ты девчонка! – огрызнулся Сагара Ёшихару, шмыгая носом и усаживаясь в самом дальнем углу зала. – И вовсе я не обезьяна, я Сагара…

– Молчать! – прикрикнула Нобуна, припечатав деревянную рукоять веера к полу.

Зал мгновенно затих. Даже старейшины перестали причитать.

Взгляд правительницы Овари скользнул по собравшимся и остановился на Хидэтаке. В ее глазах на миг мелькнуло облегчение, свойственное сестре, увидевшей надежного брата, но она тут же напустила на себя вид непоколебимого полководца.

– Докладывай, Хидэтака, – бросила она. – Что там на юге?

Хидэтака шагнул вперед, выходя на середину зала. Он опустился на одно колено, но спину держал прямо.

– Передовые силы Имагавы подошли к фортам Маруне и Васидзу, – четко начал он. – Командует авангардом Мацудайра Мотоясу. Силы противника на этом направлении — около трех тысяч воинов из Микавы. Они хорошо вооружены и опытны, но их тылы растянуты. Сам Ёсимото с основной армией движется неспешно, через ущелье Окэхадзама. Дороги размыты недавними дождями, их обозы с провиантом и тяжелым снаряжением отстают.

– Мацудайра… этот мелкий барсучонок из Микавы посмел поднять на нас меч! – стиснула зубы Нобуна.

– Мотоясу — заложница обстоятельств, сестра, – спокойно заметил Хидэтака. – Ее семья в руках Имагавы. Она обязана показать преданность, иначе ее клан в Микаве будет вырезан. Ее атака будет яростной, но предсказуемой. Маруне выдержит первый удар, если гарнизон применит ловушки и аркебузы.

– Но долго форты не простоят! – подал голос Хаяси. – Если Маруне падет, дорога на Киёсу открыта! Нужно запереться в замке и ждать осады!

– Запереться в замке?! – Нобуна вскочила на ноги, ее алый плащ взметнулся, словно крыло феникса. – И ждать, пока двадцать пять тысяч врагов окружат нас, перекроют воду и сожгут наши поля?! Чтобы мы сдохли от голода, как крысы в подполе?! Никогда!

– Госпожа права, – холодно поддержала ее Кацуя, положив руку на рукоять меча. – Осада для нас — верная смерть. Мы должны атаковать!

– Кем атаковать, глупая ты баба?! – не выдержал Сагара из своего угла, вскакивая на ноги. – Их же в десять раз больше! Любая лобовая атака — это самоубийство!

Кацуя мгновенно побагровела, ее рука легла на рукоять клинка:

– Как ты смеешь открывать свою пасть в присутствии госпожи, ничтожный холоп?! Я отрублю тебе голову прямо здесь!

– Стоять, Кацуя! – скомандовала Нобуна, смерив Ёшихару тяжелым взглядом. – Пусть этот пришелец из будущего говорит. Ну? Если ты и правда свалился из мира, где знают всю историю… что там написано про этот день? Мы все сдохнем?

Сагара замялся, нервно сглотнув. Его взгляд метнулся от яростной Кацуи к невозмутимой Ниве, а затем остановился на Хидэтаке. Заметив пронзительную зелень глаз юноши, современный школьник отчего-то вздрогнул. В этих глазах не было средневекового фанатизма — там светился холодный, пугающий расчет.

– Исторический факт… – пробормотал Ёшихару. – Ода Нобунага… то есть госпожа Нобуна… победила при Окэхадзаме. Но не в лобовом бою! Был внезапный удар по главной ставке! Имагава устроил привал в низине, начался чудовищный ливень, скрывший передвижение войск Ода. Атака пришлась прямо в сердце вражеского лагеря, пока самураи Имагавы прятались от грозы и пили саке, празднуя падение Маруне!

По залу пронесся испуганный шепот.

– Дождь? Внезапная атака на главную ставку? – нахмурилась Нива, обмахиваясь веером. – Это звучит как безумная авантюра с шансом на успех меньше десяти процентов.

– Но это единственный шанс, – тихо произнес Хидэтака.

Все взгляды вновь обратились к нему. Юноша поднялся на ноги, подошел к карте провинции, расстеленной на низком столике, и положил ладонь на изображение лесистых холмов.

– Небесные знамения сходятся со словами нашего гостя, – спокойно сказал Хидэтака, глядя прямо в глаза сестре. – Воздух тяжел. К полудню с запада придет не просто дождь — начнется настоящая буря. Ветер будет дуть в спину тем, кто спускается с холмов Дэнгакухадзама, прямо в лицо лагерю Имагавы.

Хидэтака сделал едва заметное движение пальцами, и тончайшая магическая искра коснулась бумаги карты, заставив очертания оврагов слабо замерцать лазурным светом.

– Я уже отправил деревянных кукол с разведывательными печатями в глубь ущелья, – продолжил он. – Ёсимото самонадеян. Он считает Овари поверженной провинцией. Его воины устали после долгого перехода, а победа Мацудайры над фортом Маруне окончательно усыпит их бдительность. Они разобьют шатры в низине, узкой и неудобной для перестроения конницы.

Нобуна подошла к карте, ее янтарные глаза жадно впились в указанную точку.

– Ты предлагаешь оставить Маруне? – тихо спросила она.

– Нет, – ответил Хидэтака. – Мы не оставим форт. Я вернусь туда с сотней стрелков и своими куклами. Мы заставим Мацудайру увязнуть в осаде, сожжем их осадные лестницы и создадим видимость, что вся армия Ода держит оборону на границе. А когда Ёсимото решит, что победа близка, и прикажет подать вино… ты, Нобуна, вместе с Кацуей и основной конницей ударите с холмов прямо в его шатер.

– Нет! – яростно выкрикнула Кацуя, шагнув вперед. Ее доспехи с грохотом звякнули. – Я не позволю тебе остаться в Маруне смертником! Если Мотоясу бросит все силы на штурм, форт превратится в пепелище за два часа! Ты сгоришь заживо!

– Я не сгорю, – мягко, но непреклонно ответил Хидэтака, глядя ей прямо в глаза. – Моя магия удержит стены дольше, чем они думают. А когда придет время… я уйду через тайный подземный ход к реке и присоединюсь к вашей атаке с фланга. Кацуя, ты нужна здесь. Твое копье должно вести авангард Нобуны. Без тебя ударная волна захлебнется в рядах личной гвардии Имагавы.

Кацуя сжала кулаки так, что побелели костяшки пальцев. Ее грудь тяжело вздымалась, в глазах блестели злые слезы бессилия. Она понимала, что он прав с военной точки зрения, но сердце воительницы разрывалось от боли.

Нобуна долго молчала, переводя взгляд с названного брата на верную генеральшу. Затем на ее губах появилась та самая хищная, дерзкая улыбка, за которую в детстве ее прозвали «Большой дурой из Овари».

– План хорош, – звонко бросила правительница. – Старейшины — закрыть рты и готовить запасы в замке. Если мы проиграем, вам все равно не жить, так что молитесь своим богам. Кацуя, собирай конницу и лучших копейщиков. Обезьяна!

– А?! Я?! – подскочил Ёшихару.

– Будешь бежать рядом с моей лошадью и подавать копья! Если отстанешь — растопчут!

– Да за что мне это все-е-е?! – взвыл попаданец.

Нобуна повернулась к Хидэтаке. Она подошла вплотную, схватила его за воротник темно-синего кимоно и притянула к себе, заставив наклониться.

– Попробуй только умереть, братец, – прошептала она с яростной нежностью. – Я лично приду в загробный мир и заставлю тебя строить мне новые мастерские. Ты слышал?

– Слышал, сестренка, – с легким поклоном улыбнулся он. – Смерти придется подождать. У меня еще слишком много дел в этом мире.

Дождь начался внезапно.

Сначала с неба упали тяжелые, холодные капли, разбиваясь о раскаленные стволы ружей и стальные шлемы. А затем небеса словно разорвало: чудовищный шквал ветра налетел со стороны залива, сминая бамбуковые рощи, а стена ливня превратила сухую землю в густую, чавкающую глину.

Ущелье Окэхадзама утонуло в серых потоках воды. Видимость упала до десятка шагов. Гром гремел так, что заглушал крики людей и ржание испуганных лошадей.

В лагере Имагавы царило праздничное смятение.

Весть о том, что форт Маруне пал под ударами войск Мацудайры, достигла Ёсимото всего час назад. Сам правитель Суруги, раскормленный, набеленный и напудренный, сидел в огромном шелковом шатре, украшенном гербами с двумя полосами, и лениво слушал музыку флейты, потягивая подогретое саке. Его самураи, уверенные, что трусливые Ода заперлись в Киёсу, попрятались от грозы под навесами, побросав копья и сняв тяжелые наплечники.

Они не знали, что форт Маруне не пал. Он был сожжен изнутри самим Хидэтакой после того, как пороховые мины и заколдованные деревянные болваны унесли жизни пяти сотен воинов Микавы, а сам юный маг, окутанный чарами невидимости, уже мчался сквозь бурю на соединение с главными силами.

На гребне холма Дэнгакухадзама, прямо над беспечным лагерем врага, сквозь пелену дождя проступали силуэты всадников.

Нобуна, сидя на боевом жеребце, выхватила клинок. Ее промокший алый плащ тяжело хлестал по крупу коня.

– Воины Овари! – ее голос, усиленный ветром, казался гласом самой богини бури. – Судьба всей Поднебесной решится в этот миг! Вперед! Сметите их!

– В атаку-у-у-у! – взревела Шибата Кацуя, вздымая длинное копье с тяжелым наконечником.

Конница сорвалась с места, лавиной скатываясь по размокшему склону. Грязь летела из-под копыт, крики двух тысяч воинов потонули в раскатах грома.

В лагере Имагавы начался ад.

Самураи выскакивали из палаток без доспехов, слепнущие от встречного ливня, и тут же попадали под копыта коней Ода. Копье Кацуи разило без промаха: свирепая воительница пробивала нагрудники, сносила шлемы, расчищая кровавую просеку прямо к золоченому шатру главнокомандующего. Ее доспехи покрылись чужой кровью, которую мгновенно смывали потоки дождя.

– Где Ёсимото?! – гремела она. – Покажись, надутый индюк из Суруги!

Но тут из бокового оврага вылетела сотня тяжеловооруженных телохранителей Имагавы. Их копья ощетинились стальной стеной, преграждая путь коннице. Лошадь Кацуи споткнулась, пронзенная стрелой, и с визгом рухнула на бок.

Кацуя ловко выкатилась из седла, вскочила на ноги, сжимая копье, но враги уже окружали ее плотным кольцом. Пять самураев с обнаженными мечами бросились на нее одновременно.

– Сдохни, девка Оды! – взревел гигант в шлеме с рогами буйвола, занося тяжелое лезвие.

Кацуя приготовилась принять удар, стиснув зубы. Но до того, как сталь коснулась ее, пространство вокруг разорвала ослепительная изумрудная вспышка.

– С дороги! – хлестнул ледяной голос.

Словно из самой ткани дождя соткался силуэт. Взмах клинка — безупречный, молниеносный выпад стиля Тайша-рю — и клинок гиганта с жалобным звоном разлетелся на куски, а сам вражеский воин рухнул с рассеченной грудью.

Слева и справа от нападавших воздух наполнился гудением. Тонкие бумажные талисманы, срываясь с пальцев Хидэтаки, вспыхивали лазурным огнем прямо на лету, превращаясь в кинетические тараны чудовищной силы. Троих самураев буквально снесло ударной волной, швырнув на стволы вековых сосен с переломанными костями.

Хидэтака встал спиной к спине с Кацуей. Его кимоно промокло насквозь, зеленое пламя в глазах пылало так ярко, что освещало бледное лицо и шрам на лбу. В правой руке он сжимал фамильный клинок, окутанный мерцающей дымкой сырой магии.

– Ты опоздал на три удара сердца, чародей, – тяжело дыша, бросила Кацуя, но в ее голосе звенело дикое, пьянящее торжество.

– Задержался, чтобы перерезать постромки у их обозов, – парировал Хидэтака, крутанув меч и срубая наконечник летящего в них копья. – Ты цела?

– С тобой — всегда! – рявкнула воительница и сделала выпад, насаживая очередного врага на свое копье.

– Тогда закончим это! – крикнул он.

Хидэтака вскинул левую руку к бушующему небу. Древние слова, не знавшие законов этого мира, сорвались с его губ:

– Фульгур аксьо!

Он не использовал палочку — проводником послужило зачарованное лезвие его меча.

Молния, разорвавшая тучи над Окэхадзамой, ударила не в дерево и не в холм. Она вонзилась прямо в клинок Хидэтаки, но не испепелила его, а послушно закружилась вокруг стали сверкающей дугой. Юноша сделал широкий круговой взмах, высвобождая небесный огонь.

Ослепительная волна электричества прокатилась по мокрой траве и грязи, мгновенно парализуя и сбивая с ног десятки воинов личной охраны Имагавы. Железные доспехи врагов превратились в смертельные ловушки.

Путь к главному шатру был открыт.

В этот момент в прорыв ворвалась Нобуна на разгоряченном коне, а следом за ней — отряд верных мечников во главе с Мори Ёсинари.

– Ёсимото мой! – закричала правительница Овари, спрыгивая с седла и врываясь под шелковые своды шатра.

Раздался испуганный вопль, звон перевернутых чаш, короткая схватка… и торжествующий крик, прорезавший шум утихающей бури.

Через мгновение на порог шатра вышел воин с окровавленным свертком в руках.

– Голова главнокомандующего Имагавы Ёсимото взята! – пронесся клич над ущельем. – Враг разбит! Победа!

Сумерки опустились на поле битвы при Окэхадзаме.

Буря ушла на восток, оставив после себя умытое, чистое небо, расцвеченное первыми бледными звездами. Земля все еще дымилась от пожаров, но звуки битвы стихли. Остатки сорокатысячной армии Имагавы в панике бежали обратно в свои провинции, бросая обозы, оружие и знамена.

Маленькая провинция Овари совершила невозможное.

Хидэтака сидел на замшелом валуне на краю холма, смывая кровь с клинка пучком сорванной влажной травы. Магические каналы в его теле гудели от напряжения, ядро требовало отдыха, но внутри разливалось странное, глубокое спокойствие. Он выжил. Они победили. Судьба этого мира дрогнула и пошла по иному руслу.

Тяжелые шаги заставили его поднять голову.

Кацуя подошла молча. Ее шлем был потерян в бою, на плече красовалась грубая повязка, закрывавшая след от скользящего удара наконечника стрелы, но глаза горели тем первобытным, чистым светом, который бывает только у воинов после великой победы.

Она остановилась перед ним, глядя сверху вниз. Затем, не говоря ни слова, опустилась на колени прямо в мокрую траву и притянула его к себе за шею.

Ее объятия были крепкими, почти болезненными. Металлические пластины нагрудника больно уперлись Хидэтаке в ребра, но он лишь крепче обнял ее за талию, уткнувшись носом в ее пропахшие гарью и дождем волосы.

– Ты сумасшедший, – глухо прошептала она ему на ухо. – Призвать молнию прямо на свой клинок… Ты хоть понимаешь, что мог обратиться в кучку пепла?

– Я рассчитал проводимость стали и плотность чар, – с легкой улыбкой отозвался он.

– К черту твои расчеты! – Кацуя отстранилась и схватила его лицо в свои ладони. Ее пальцы были шершавыми, со следами въевшейся сажи, но прикосновение было невероятно нежным. – Если ты еще раз выкинешь такое… я привяжу тебя к кровати в Киёсу и не выпущу до конца твоих дней.

Хидэтака посмотрел в ее золотисто-карие глаза, в которых отражались первые звезды, и его улыбка стала мягкой.

– Звучит не как угроза, Кацуя. Скорее как заманчивое обещание.

Воительница вспыхнула, закусив губу. Ее суровый генеральский образ вновь дал трещину перед этим странным, чужим и в то же время самым близким человеком во всем мире.

– Наглец, – выдохнула она, но во взгляде ее не было злости.

Она наклонилась и накрыла его губы своими — медленно, глубоко, без спешки недавнего расставания. Это был поцелуй выживших. Поцелуй тех, кто прошел сквозь пасть дракона и остался невредим.

Неподалеку, у костра победителей, раздался звонкий, возмущенный девичий голос:

– Обезьяна! Куда ты потащил наградное саке?! А ну верни, не то я скормлю тебя лошадям!

– Госпожа Нобуна, пощадите! Я заслужил хотя бы глоток за то, что предсказал дождь! Ай, больно же!

Хидэтака и Кацуя неохотно разомкнули объятия и посмотрели в сторону лагеря.

Там, среди ликующих солдат, Нобуна азартно гоняла незадачливого путешественника во времени, а Нива Нагахидэ, прикрываясь веером, негромко комментировала:

– Забег на выносливость после генерального сражения… восемьдесят пять баллов!

Кацуя тихо рассмеялась — низким, грудным смехом, от которого у Хидэтаки потеплело в груди. Она перевела взгляд на юношу и сжала его руку в своей.

– Наш путь только начинается, верно? – тихо спросила она.

– Да, – ответил Хидэтака, глядя на север, туда, где за реками спали богатые земли Мино. – Впереди еще много битв. Но пока мы вместе… Поднебесная покорится нам.

Он не знал, вспомнит ли когда-нибудь о нем далекий мир магов, бросивший его в кор