??

Город в четыре утра казался вымершим, и только поэтому Нил всё ещё мог дышать.

Когда тишина становилась осязаемой, давящий груз в груди слегка ослабевал, позволяя сделать судорожный, неполный вдох. Бессонница давно перестала быть врагом — она превратилась в привычную среду обитания. Последний год вообще стёрся в какую-то сплошную серую взвесь: Нил помнил, как хлопнула дверь деканата, когда он брал академический отпуск, помнил пустые взгляды кураторов и своё собственное оцепенение. Депрессия не была острой болью, она была грязной водой, медленно заполняющей легкие. Знания, формулы, параграфы по высшей математике и математическому анализу всё ещё лежали на дне памяти нетронутым грузом — четкие, структурированные, бесполезные. Он просто не видел смысла просыпаться по утрам, не говоря уже о том, чтобы сидеть в душных аудиториях.

Поэтому он ходил ночью.

Его маршрут не менялся месяцами: старый сквер у заброшенной университетской оранжереи, узкая чугунная лестница к набережной и глухой переулок между кирпичными корпусами архива. Здесь не было фонарей, только редкие желтые пятна от окон дежурных служб и сырой осенний туман.

Нил свернул за угол архива, пряча озябшие пальцы в карманы выцветшей толстовки, и на полной скорости во что-то врезался.

Точнее, в кого-то. Удар пришелся плечом в плечо, глухой и неожиданный. Нил покачнулся, едва удержавшись на ногах на влажной брусчатке, и инстинктивно отшатнулся, готовый либо бежать, либо защищаться — старые рефлексы умирали неохотно.

– Смотри, куда прешь, – раздался глухой, абсолютно ровный голос из темноты.

Нил моргнул, фокусируя зрение. Перед ним стоял невысокий парень — или мужчина, в полумраке сложно было разобрать возраст, — в черном тяжелом пальто с поднятым воротником. Свет далекого фонаря едва очерчивал светлые, почти белые волосы и резкую линию челюсти. В пальцах незнакомца тлела сигарета, пепел от которой сбился от столкновения.

– Ты сам стоял на углу, – хрипло ответил Нил. Голос не слушался, связки задеревенели от долгого молчания.

– Я шел. Это ты несешься так, будто за тобой гонятся призраки. – Незнакомец затянулся, кончик сигареты вспыхнул алым, на мгновение осветив медовые, пугающе равнодушные глаза. – Хотя судя по твоей роже, ты один из них.

Нил замер. В нормальной ситуации он бы развернулся и ушел, но в этом голосе не было привычного раздражения прохожих или дежурного сочувствия, от которого Нила тошнило последний год. В нем была только констатация факта. Холодная, чистая, лишенная эмоций.

– Возможно, – бросил Нил и сам не понял, почему остался стоять на месте.

– Занятно. – Блондин выпустил тонкую струю дыма вверх, в сырой воздух. – Живые мертвецы обычно не шатаются по университетским закоулкам.

– Это общественная улица.

– Это тупик, идиот. Дальше забор ботанического сада.

Нил посмотрел за спину незнакомца и понял, что тот прав. Он свернул не туда, погруженный в свои мысли. Чувство нелепости происходящего внезапно пробило глухую броню апатии, вызвав в груди слабый, почти забытый укол сарказма.

– Значит, мы оба забрели не туда.

– Я вышел покурить туда, где меня не достанут тупые люди, – парировал блондин, стряхивая пепел щелчком пальца. – Но, видимо, статистика сегодня против меня.

– Я могу уйти.

– Скатертью дорога.

Нил сделал полшага назад, но ноги словно приросли к земле. Ветер с реки пробирал до костей, влажная ткань толстовки липла к телу, но здесь, в тупике, пахло хорошим табаком и странным, звенящим покоем. Незнакомец не задавал вопросов, не смотрел на Нила с жалостью, не пытался «помочь». Он просто стоял рядом и курил, игнорируя холод так же естественно, как дышал.

– У тебя есть еще одна? – сам от себя не ожидая, спросил Нил.

Светлые брови мужчины едва заметно дернулись вверх. Несколько секунд он молча сканировал Нила взглядом — от стоптанных кроссовок до кругов под глазами, глубже которых была только черная бездна бессонницы.

– Ты выглядишь так, будто от никотина рассыплешься в пыль.

– Проверим?

Блондин полез во внутренний карман пальто, достал черную пачку и протянул Нилу сигарету. Щелкнула металлическая зажигалка. Нил наклонился к огоньку, на секунду ощутив чужое тепло и тонкий запах кофе и дорогого парфюма. Затянулся, закашлялся — впервые за несколько месяцев, ощутив, как дерет горло.

Мужчина тихо хмыкнул, прислонившись спиной к кирпичной кладке.

– Бесполезное создание.

– Я не курю, – выдохнул Нил сквозь кашель, прижимая ладонь к груди.

– Тогда зачем попросил?

– Хотел почувствовать хоть что-то.

Это прозвучало слишком честно, глупо и патетично, но блондин даже не поморщился. Он просто кивнул, словно этот ответ имел под собой строгую математическую логику.

– Сработало?

– Горло болит, – признался Нил, затягиваясь во второй раз, уже осторожнее.

– Физиология проста. Боль — самый дешевый стимулятор для тех, у кого отказал мозг.

– Мой мозг в порядке, – механически огрызнулся Нил.

– Конечно. Именно поэтому ты торчишь в четыре утра в сыром тупике с незнакомцем, дрожа как осиновый лист.

Они замолчали. Тишина больше не давила. Она растекалась между ними, мягкая и безопасная. Нил смотрел, как оседает пепел, и впервые за долгие месяцы его не душила паника от собственного бессилия. Рядом был человек, чье присутствие действовало как ледяной компресс на воспаленную кожу. Никаких имен, никаких обязательств, никаких ожиданий.

– Почему ты не спишь? – негромко спросил Нил, глядя на темные кроны деревьев за забором.

– Сон — пустая трата времени, когда на столе лежит сотня идиотских работ, в которых нет ни одной связной мысли, – отозвался блондин. В его голосе промелькнула едва уловимая, сухая усмешка. – Люди разучились мыслить причинно-следственными связями. Они живут предположениями и надеждами. Это раздражает.

– Надежда — плохая переменная для расчетов, – машинально пробормотал Нил. – Слишком высок предел погрешности.

Мужчина повернул голову. Его взгляд стал острым, как скальпель, он словно впервые по-настоящему вгляделся в лицо Нила.

– Теория вероятностей?

– Математическая статистика. Второй курс. Был когда-то.

– Был?

– Застрял в нулевой точке, – Нил бросил окурок под ноги и затушил носком кроссовка. – Система дала сбой, перезагрузка не помогла.

Блондин затянулся в последний раз и затушил свою сигарету о кирпичную стену, аккуратно убрав фильтр в карман пальто — мелкая деталь, говорившая о маниакальном контроле над пространством.

– Системы не дают сбоев сами по себе, – произнес он, поворачиваясь к выходу из тупика. – Ошибку совершает тот, кто задает параметры. Если ты застрял в нуле — значит, тебе просто лень сделать первый шаг, чтобы график сдвинулся с оси координат.

– Легко говорить, когда у тебя есть куда идти.

– Мне некуда идти, – отрезал блондин, поравнявшись с ним. Он был ниже Нила на полголовы, но аура тяжелой, монолитной силы исходила от него почти физически. – Но я иду, потому что стоять на месте — это капитуляция. А я не проигрываю. Никому.

Он прошел мимо, не оглядываясь. Нил постоял еще немного, глядя, как черный силуэт растворяется в утреннем тумане. Воздух вокруг стал холоднее, но внутри — где-то под ребрами, где целый год тлела мертвая зола, — словно зажглась крошечная, злая искра.

«График сдвинулся с оси координат».

Нил усмехнулся пересохшими губами. Какая чушь. Но когда он дошел до своей крошечной съемной квартиры, небо на востоке уже начало сереть, и впервые за триста с лишним дней Нил не упал на матрас в оцепенении. Он подошел к пыльному шкафу, достал чистую рубашку, джинсы и рюкзак, в котором всё это время лежали тетради с неровным почерком.

Они больше никогда не увидятся. Город слишком большой, а этот странный блондин с глазами цвета старого золота был просто призраком бессонницы, ночным бредом. Но Нилу вдруг до дрожи в пальцах захотелось доказать этому призраку, что его система не сломана окончательно.

---

В корпусе факультета точных наук пахло мокрыми зонтами, старым паркетом и коллективным ужасом.

Нил чувствовал себя чужаком. Студенты толкались в коридорах, смеялись, повторяли конспекты перед парами — обычная, шумная, яркая жизнь, от которой он отрезал себя год назад. На него почти никто не обращал внимания: мало ли кто возвращается из академа, мало ли у кого осунувшееся лицо и бледная кожа.

Он остановился возле третьей поточной аудитории, прислонившись к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле, воздух казался слишком густым. Зачем он пришел? Кому и что он пытался доказать? Можно было развернуться прямо сейчас, сбежать обратно в полумрак своей комнаты, спрятаться под одеяло и не чувствовать ничего.

Рядом две второкурсницы нервно листали толстые методички.

– Я тебе говорю, он нас закопает, – дрожащим шепотом говорила одна, судорожно грызя ноготь. – Кевин с третьего курса сказал, что у него на пересдаче семьдесят процентов потока отлетает. Он вообще не ставит зачеты автоматом! Никому!

– Да знаю я... Говорят, он на кафедре самый молодой, но даже декан боится с ним спорить. Миньярд просто зверь. Если заметит, что ты плаваешь в формулах, будет топить, пока не захлебнешься.

– Может, он заболеет? Хоть бы он заболел...

Дверь в конце коридора с грохотом распахнулась, и гул в рекреации мгновенно стих. Студенты брызнули в стороны, словно стая испуганных воробьев, освобождая дорогу и вжимаясь в стены.

Нил повернул голову — и застыл.

По коридору быстрым, уверенным шагом шел человек в темно-серой рубашке с закатанными по локоть рукавами, поверх которой были надеты узкие черные наручи, и темных строгих брюках. В одной руке он нес потрепанную кожаную папку, в другой — высокий картонный стаканчик с кофе. Светлые волосы были растрепаны всё тем же сырым ветром, а на лице застыло выражение абсолютного, непробиваемого равнодушия.

Миньярд. Преподаватель, у которого невозможно получить зачет.

Кошмар факультета и ночной курильщик из мертвого тупика.

Нил забыл, как дышать. Все звуки внешнего мира словно выкрутили на ноль. Он неотрывно смотрел, как мужчина приближается к аудитории, гипнотизируя пространство вокруг себя одним своим присутствием.

Поравнявшись с третьей поточной, Миньярд толкнул плечом дверь, уже собираясь войти, но его взгляд скользнул по притихшей толпе студентов у стены — и наткнулся на Нила.

Эндрю остановился.

Секунды растянулись в бесконечность. В коридоре стояла мертвая тишина, слышно было только, как капает вода с чьего-то зонта. Студенты испуганно переглядывались, не понимая, почему преподаватель замер на пороге.

В медовых глазах Миньярда не отразилось ни капли паники или замешательства. Только медленно, слой за слоем, проявлялся острый, хищный интерес. Он окинул взглядом чистую одежду Нила, его выпрямленную спину, рюкзак на одном плече — и уголок его рта едва заметно, почти неуловимо дернулся вверх.

– В нулевой точке, значит? – негромко, но так, что эхо разнеслось по всему коридору, произнес Эндрю.

Толпа затаила дыхание. Никто не понимал, к кому он обращается, студенты испуганно вжимали головы в плечи. Но Нил знал.

Нил сжал лямку рюкзака так, что побелели костяшки пальцев. Страх, сжимавший грудь весь последний год, внезапно лопнул, как мыльный пузырь, оставив после себя пьянящее чувство вызова. Того самого вызова, которого ему не хватало, чтобы захотеть жить дальше.

– Предел погрешности оказался выше расчетного, – ответил Нил, глядя прямо в золотистые глаза напротив.

Студенты рядом ахнули. Кто-то нервно сглотнул, решив, что парень в синей толстовке только что подписал себе смертный приговор. Никто не смел дерзить Миньярду. Никогда.

Эндрю опустил взгляд на стаканчик с кофе, сделал короткий глоток и снова посмотрел на Нила. В глубине его зрачков плясали опасные, темные искры.

– Заходи в аудиторию, Джостен, – бросил он холодно, толкая дверь настежь. – Посмотрим, способна ли твоя система выдержать настоящую нагрузку.

– Способна, – тихо, но твердо сказал Нил самому себе и шагнул вслед за ним через порог.