Тайна Суворовы

Казань встретила Тасю колючим, пронизывающим до костей ветром и серым небом, которое, казалось, вот-вот рухнет на облупленные крыши хрущевок. Девочка сплюнула на грязный снег, поправила лямку тяжелого вещмешка и затянулась дешевой сигаретой. Горький дым привычно обжег легкие, даря иллюзию тепла.

Ей было четырнадцать, но в глазах застыл такой холод, будто она прожила все сто. Широкие джинсы-клеш, подметающие дорожную пыль, и безразмерная отцовская куртка делали её похожей на взъерошенного воробья, если бы этот воробей не умел посылать на три буквы любого встречного.

На вокзале её никто не ждал. Ни Вова, ни Марат.

– Суки, – коротко бросила она в пустоту перрона.

Память у Таси была цепкая, как у овчарки. Несмотря на то что она долго жила у тетки, дорогу к родному двору она помнила до каждой трещины в асфальте. Она шла по улицам, игнорируя косые взгляды прохожих. Казань бурлила: где-то вдалеке слышались крики, топот ног, завывание сирен. Город делили, город грызли, и Тася знала, что её братья в этом месиве — далеко не последние люди.

Когда она свернула в знакомый двор, первое, что бросилось в глаза — хоккейная коробка. Вокруг неё, как воронье, сгрудилась толпа. Человек тридцать, не меньше. Все в серых куртках, шапках-фернандельках, с лицами, на которых жизнь уже успела нарисовать печать ранней злости.

Тася остановилась, щурясь от ветра. Она сразу узнала их.

В центре круга, возвышаясь над остальными, стоял Вова Адидас. Его лицо после Афгана стало суше, резче, а взгляд — тяжелее свинца. Рядом, подпрыгивая от избытка энергии, крутился Марат. Семнадцатилетний брат выглядел как натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент.

– Ты чё, бля, берега попутал? – донесся до Таси резкий голос Марата.

Они кого-то «воспитывали». Очередной пацан с чужого района или просто «чушпан», не вовремя зашедший на территорию «Универсама».

Тася медленно побрела к коробке. Снег скрипел под подошвами, привлекая внимание тех, кто стоял с краю. Пацаны начали оборачиваться, с недоумением разглядывая странную девчонку в оверсайзе.

– Слышь, малая, ты чё тут забыла? – преградил ей путь какой-то вихрастый парень. – Иди отсюда, пока не прилетело.

Тася даже не замедлила шаг. Она вытащила изо рта окурок и, не глядя, щелчком отправила его парню прямо в грудь.

– С дороги свали, чепушила, – процедила она сквозь зубы.

Толпа притихла. Такого тона здесь не прощали. Парень дернулся было схватить её за плечо, но тут из круга вышел Вова. Он услышал знакомый, хоть и огрубевший голос.

– Отставить, Зима, – негромко, но властно произнес Адидас.

Вова замер, глядя на сестру. В его глазах на мгновение промелькнуло что-то похожее на вину, смешанную с шоком.

– Таська? – Марат выскочил из-за спины брата, широко открыв рот. – Ты чё, сегодня приехала? Мы же... мы же завтра думали!

– Завтра у тебя в жопе перья вырастут, – Тася сбросила мешок на снег и уставилась на братьев. – Я два часа на вокзале, как сука, торчала. Вы чё, совсем берега попутали, олени?

Марат виновато шмыгнул носом, а Вова сделал шаг вперед, пытаясь обнять сестру, но Тася резко отстранилась.

– Не лезь, Адидас, – холодно бросила она. – От тебя воняет как от помойки.

Пацаны вокруг зашептались. Никто и никогда не смел так разговаривать с Вовой. Зима, Турбо и остальные стояли, разинув рты.

– Ты язык-то прикуси, – Вова нахмурился, возвращая себе командирский тон. – Дома поговорим. Марат, хватай сумку.

– Сама дотащу, не переломлюсь, – Тася снова полезла в карман за пачкой сигарет.

– Ты чё, куришь? – Марат округлил глаза, глядя, как сестра ловко щелкает зажигалкой. – Тебе ж четырнадцать всего! Отец увидит — убьет.

– А ты настучи, Маратик, – она выпустила струю дыма ему в лицо. – Тебе ж не привыкать, наверное, быть паинькой перед предками.

– Тася, блядь! – Вова подошел вплотную и вырвал сигарету у неё из рук, бросив её под ноги. – В Казани так не ходят и так не разговаривают. Ты поняла меня? Здесь дисциплина.

– Твоя дисциплина — это вот эта куча дебилов в коробке? – она обвела рукой толпу пацанов. – Очень впечатляет. Прям армия спасения, сука.

Вова сжал челюсти так, что заходили желваки. Он понимал, что сестра привезла с собой из провинции не только чемодан с вещами, но и огромный ком обиды и злости на весь мир.

– Домой. Оба, – отрезал Адидас, обращаясь к Марату и Тасе. – Разговор будет серьезный.

Они шли через двор в тяжелом молчании. Марат тащил сумку, то и дело поглядывая на сестру. Она изменилась. Раньше Тася была просто вредной девчонкой, а теперь от неё веяло какой-то опасной пустотой.

– Как школа? – попытался завязать разговор Марат, когда они зашли в подъезд.

– Никак, – коротко ответила Тася. – Я туда месяц не ходила.

– В смысле? А тетка чё?

– А тетка в запое была, ей похуй, – Тася сплюнула на ступеньку. – Я сама по себе. И здесь буду сама по себе.

Вова, шедший впереди, остановился у двери квартиры и обернулся.

– Здесь ты будешь жить по моим правилам, Тася. Поняла? Никакого мата, никакой куревы и в школу — каждый день.

– А если нет? – она с вызовом посмотрела ему прямо в глаза. – На счетчик поставишь? Или пацанов своих натравишь?

Вова вздохнул, прикрыв глаза рукой. Он прошел войну, он командовал сотней озлобленных парней, но эта маленькая, ершистая девчонка пугала его больше, чем засада в горах.

– Заходи в дом, – тихо сказал он, открывая дверь.

Квартира встретила их запахом домашнего уюта, который никак не вязался с тем, что происходило на улице. Мать всплеснула руками, увидев дочь, началась суета, слезы, расспросы. Тася стояла посреди прихожей, не снимая куртки, и смотрела на всё это как на дешевый спектакль.

– Дочка, ты же голодная! – причитала мать. – Садись, сейчас суп разогрею.

– Не хочу я твой суп, – грубо оборвала её Тася. – Где моя комната?

– Тася! – прикрикнул отец из комнаты. – С матерью как разговариваешь?

Девочка проигнорировала его, прошла в дальнюю комнату, которую ей выделили, и с грохотом захлопнула дверь.

Марат и Вова остались в коридоре.

– Ну и чё делать будем, Адидас? – шепотом спросил Марат. – Она же отбитая наглухо.

– Перерастет, – хмуро ответил Вова, хотя сам в это не верил. – Главное, чтобы к пацанам не лезла. В Казани сейчас не время для таких дерзких девчонок. Сожрут и не подавятся.

А за закрытой дверью Тася сидела на подоконнике, глядя на темнеющий двор. Она видела, как пацаны из «Универсама» всё еще стоят у коробки. Она видела силу и страх, которые пропитали этот город.

Она достала из кармана заначенную сигарету и чиркнула спичкой. Огонек на мгновение осветил её лицо — бледное, решительное и бесконечно одинокое.

– Посмотрим, кто кого сожрет, – прошептала она, прижимаясь лбом к холодному стеклу.

На следующее утро Тася, разумеется, в школу не пошла. Она дождалась, пока родители уйдут на работу, а Вова с Маратом укатят «по делам», и вышла на балкон. Казань просыпалась под звуки строек и гудки редких машин.

Ей нужно было осмотреться. Она надела свои широкие клеши, накинула куртку и, не завтракая, вышла из квартиры. Во дворе было пусто, только старый дворник лениво скреб лопатой лед.

Тася направилась к «коробке». Днем она выглядела иначе — просто огороженная площадка, символ чьей-то власти. Она залезла на бортик и закурила.

– Опять дымишь? – раздался сзади голос.

Она обернулась. Это был тот самый парень, в которого она вчера кинула бычок. Зима. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с интересом, без вчерашней агрессии.

– Твоё какое дело? – Тася сплюнула. – Иди куда шел.

– Дерзкая ты, – Зима усмехнулся, подходя ближе. – Адидас сказал, тебя не трогать. Сестра, мол. Но ты же понимаешь, что у нас тут свои законы?

– Засунь свои законы себе в жопу, – Тася спрыгнула с бортика прямо перед ним. – Я сама себе закон.

Зима хмыкнул, оценивающе оглядывая её наряд.

– Клеши зачетные. В Москве брала?

– В пизде, – отрезала она. – Отвали, а?

Она пошла прочь из двора, чувствуя на себе его взгляд. Ей не нужны были друзья, не нужны были защитники. Она знала, что в этом мире каждый сам за себя, и даже родные братья — это просто люди, которые когда-нибудь тебя оставят.

Тася бродила по городу несколько часов. Она заходила в продуктовые, воровала по мелочи жвачку и спички — просто ради спортивного интереса. Казань казалась ей огромным серым лабиринтом, где за каждым углом подстерегала опасность. И эта опасность ей нравилась. Это было лучше, чем тухлая жизнь у тетки.

К вечеру, когда начало смеркаться, она набрела на какой-то пустырь, где группа подростков помладше играла в «ножички».

– Эй, пацаны, – окликнула их Тася. – Мелочь есть?

Один из них, щуплый малый в облезлой шапке, обернулся.

– А ты кто такая?

– Я твоя смерть, если не ответишь, – Тася подошла ближе, сузив глаза.

Мальчишки переглянулись. Они видели перед собой девчонку, но в её голосе было столько яда, что им стало не по себе.

– Нет у нас ничего, – буркнул щуплый.

– Пиздишь, – Тася сделала шаг вперед. – А если найду?

В этот момент из-за кустов вышли трое парней постарше. По их виду сразу было понятно — не «универсамовские». Другая банда. Другие правила.

– Опа, а это чё за чудо в перьях? – один из них, с разбитой губой, осклабился. – Ты чья будешь, малая?

Тася почувствовала, как внутри всё сжалось, но страха не было. Была только привычная, глухая ярость.

– Ничья. Своя собственная, – она медленно полезла в карман, нащупывая складной нож, который всегда носила с собой.

– Дерзкая, – повторил парень слова Зимы, но с совсем другой интонацией. – С «Универсама»? Мы видели, как ты вчера с Адидасом терлась.

– Я ни с кем не трусь, – Тася выплюнула сигарету. – Свалили с дороги, пока я вам глаза не выцарапала.

Парни рассмеялись. Самый крупный из них шагнул к ней, протягивая руку, чтобы схватить за ворот куртки.

– А ну, пойдем, поговорим, сестренка Адидаса...

Тася не стала ждать. Она резко дернулась в сторону, уходя от захвата, и с разворота ударила его ботинком по голени. Парень взвыл, а Тася уже выхватила нож, щелкнув лезвием.

– Подойдешь — вскрою, сука! – проорала она так, что вороны взлетели с ближайших деревьев.

В этот момент из темноты выскочила тень. Мощный удар сбил главаря с ног. Это был Вова. Он, видимо, искал её по всему району.

– Назад! – рявкнул Адидас, загораживая сестру собой.

Марат появился следом, сжимая в руке арматуру.

– Вы чё, черти, на девчонку прыгаете? – голос Марата дрожал от ярости.

Чужаки, оценив ситуацию и узнав Адидаса, предпочли ретироваться, выкрикивая угрозы на ходу.

Вова обернулся к сестре. Его лицо было белым от гнева.

– Ты чё творишь, дура?! Ты понимаешь, что тебя могли...

– Да пошел ты! – Тася перебила его, пряча нож. – Я сама справлялась! Мне не нужны няньки!

– Тася, они бы тебя не просто побили, – тихо сказал Марат, подходя ближе. – Ты не понимаешь, здесь война.

– Я всю жизнь на войне! – крикнула она, и в её голосе впервые прорезались слезы, которые она тут же смахнула рукавом. – Вы меня бросили! Уехали в свою Казань, в свой Афган, а я там гнила! А теперь строите из себя правильных? Да пошли вы нахуй!

Она развернулась и побежала в сторону дома, глотая холодный воздух. Клеши мешали бежать, цепляясь за кусты, но она не останавливалась.

Вова и Марат стояли на пустом пустыре, глядя ей вслед.

– Она нас ненавидит, – констатировал Марат.

– Она нас любит, – поправил Вова, поднимая с земли оброненную Тасей пачку сигарет. – Просто она забыла, как это — когда тебя защищают. Придется напомнить.

Вечером в квартире было тихо. Тася сидела в своей комнате, уставившись в потолок. Дверь тихо скрипнула, и вошел Вова. Он молча положил на стол новую пачку хороших сигарет и шоколадку.

– Курить дома нельзя, – сказал он, присаживаясь на край кровати. – Отец учует — обоим влетит. Но если совсем прижмет — выходи на балкон, когда его нет.

Тася молчала, не глядя на него.

– Завтра в школу пойдем вместе, – продолжил Вова. – Я договорюсь, чтобы тебя не трогали. А после школы... Марат покажет тебе город. Только нормально покажет, без этих твоих ножей.

– Я не пойду в школу, – буркнула Тася.

– Пойдешь. Иначе я твой клеш на ленточки порежу, – в голосе Вовы послышалась слабая усмешка.

Тася наконец повернула голову и посмотрела на брата.

– Ты правда думаешь, что здесь всё будет по-другому?

Вова вздохнул, глядя в окно на огни ночной Казани.

– Не знаю, Тась. Но я обещаю, что больше тебя никто не бросит. Даже если ты будешь материться как сапожник и курить эту дрянь.

Тася отвернулась к стене, чувствуя, как внутри что-то начинает оттаивать. Совсем немного.

– Ладно, – прошептала она. – Но шоколадку я съем. А суп твой — говно.

Вова улыбнулся и вышел, прикрыв дверь. В Казани наступала ночь — время пацанов, время сборов и время большой, жестокой игры. Но теперь в этой игре появилась новая фигура, которая не собиралась играть по чужим правилам.