Страх на фабрике

Тьма «Playtime Co.» никогда не была пустой. Она дышала, хрипела и пахла старой резиной, смешанной с едким запахом консервантов. Но в глубине заброшенных цехов, за тяжёлыми герметичными дверями, находилось место, которое не осмеливались посещать даже самые жуткие кошмары этого места.

Комната Лололошки и Джона была их маленьким королевством. Стены, некогда облупившиеся и серые, теперь были завешены тяжёлым бархатом и украшены золотыми узорами, которые Джон лично выцарапал на бетоне. В центре стояла огромная кровать, заваленная мягкими подушками и шёлковыми простынями, а в углу, в тени, стояла маленькая колыбель, где спал их сын — Джойд.

Лололошка сидел перед разбитым зеркалом, поправляя воротник своего костюма. Он был воплощением изящества: хрупкая фарфоровая кукла в наряде Арлекина, переливающемся небесно-голубыми, серебряными и золотыми нитями. Его тонкая, почти девичья талия была туго перетянута корсетом, а шатеные волосы мягко обрамляли лицо. Голубые глаза, чистые, как весеннее небо, смотрели на отражение с затаённой грустью, которая мгновенно сменялась хищным блеском при малейшем шорохе.

Сзади подошли крепкие руки, обнимая его за плечи. Джон был выше, шире в плечах и выглядел куда более угрожающе. Его костюм Арлекина сиял огненно-оранжевым и золотым, а в глазах цвета расплавленного янтаря плясало безумие.

– О чём задумался, мой милый Арлекин? – прошептал Джон, прижимаясь щекой к холодному фарфору щеки Лололошки.

– О том, как страшно было вначале, – тихо ответил Ло, прикрывая глаза. – Помнишь те столы? Инструменты? Я думал, мы умрём.

– Но мы не умерли, – Джон развернул его к себе, нежно поглаживая по спине, спускаясь к округлым, сексуальным формам партнёра. – Мы стали совершенными. И теперь никто не причинит тебе боль. Только я.

Джон притянул Лололошку к себе для долгого, властного поцелуя. Его язык жадно исследовал рот Ло, а руки сжимали податливое тело. Лололошка тихо застонал, подаваясь вперёд. Несмотря на свою кровожадность, в руках Джона он всегда становился мягким, ведомым.

Вечерняя рутина была неизменна. Джон уложил Лололошку на кровать, его движения стали резче, требовательнее. Он любил каждую черту этого тела, созданного для наслаждения и боли. Предварительные ласки были долгими: Джон с особым тщанием доводил Ло до исступления, используя пальцы и язык. Он делал это мастерски, проникая внутрь, растягивая узкое кольцо мышц, пока Лололошка не начинал выгибаться в спине, выкрикивая его имя. Фистинг заставлял Ло дрожать всем телом, когда пальцы Джона находили ту самую заветную точку — простату, вызывая вспышки удовольствия, граничащего с агонией.

Когда Джон наконец вошёл в него, заполнив собой полностью, Лололошка закусил губу, чтобы не закричать. Тридцать сантиметров плоти казались чем-то невозможным для его хрупкого телосложения, но фарфоровая магия и природа мироходцев позволяли им сливаться воедино.

– Наполни меня, Джон... – умолял Ло, впиваясь ногтями в широкие плечи партнёра. – Сделай так, чтобы я чувствовал тебя внутри до самого утра.

И Джон подчинялся. Каждую ночь он изливался в него снова и снова, пока живот Лололошки не начинал заметно выпира