химия опьянения

Бас тяжелой волной сотрясал бетонный пол, поднимался вверх по ногам и застревал где-то в грудной клетке противной тупой вибрацией. Под потолком бара, скрытого в одном из бесконечных темных переулков мегаполиса, мерцали кроваво-красные и ядовито-синие неоновые лампы. В этом полумраке густой сигаретный дым казался осязаемым, словно грязный шелк, а запах дешевого джина и сладковатых сиропов перебивал даже едкий аромат дезинфектора.

За дальней стойкой сидел человек, вокруг которого образовался неестественный вакуум. В переполненном заведении, где люди сталкивались локтями и спотыкались о чужие ноги, к нему никто не решался подойти ближе чем на два шага.

Хуа Чен выглядел как человек, готовый убивать прямо сейчас, и желательно — голыми руками.

Его лицо выражало абсолютное, ледяное презрение к окружающему миру. Черные брови были сведены к переносице в глубокой, мрачной складке, губы сжаты в тонкую бледную линию, а единственный видящий глаз, темный и невыносимо острый, отражал вспышки светомузыки с холодным вызовом. Черная рубашка с расстегнутым воротом не скрывала тонкой цепочки на ключицах, пальцы с тяжелыми серебряными кольцами нетерпеливо постукивали по лакированной поверхности стойки.

Но это была лишь внешняя маска, броня, которую он натягивал на себя по привычке. Внутри этого человека бушевала настоящая, разрушительная буря.

И эта буря подпитывалась шестым или седьмым по счету бокалом крепчайшего абсента, перемешанного с виски. Хуа Чен был пьян. Настолько грязно и безрассудно пьян, насколько это вообще было возможно для того, кто привык всегда держать контроль. Алкоголь не делал его мягче или веселее — он лишь срывал внутренние плотины, превращая скрытые эмоции в бурлящий котлован из боли, неутолимой тоски и ярости.

Бармен с опаской поставил перед ним еще один стакан. Хуа Чен потянулся к стеклу, его пальцы слегка дрогнули — микроскопическая ошибка, которую трезвый человек никогда бы не заметил.

Он уже занес край бокала ко рту, готовый выжечь себе гортань очередной порцией спирта, как вдруг мир качнулся.

Сзади, из темноты прокуренного зала, метнулась бледная рука. Пальцы — железные, холодные, не знающие сомнений — вцепились в воротник его шелковой рубашки у самого затылка и с силой рванули назад, заставляя Хуа Чена запрокинуть голову. Второе движение перехватило его запястье, жестко заблокировав руку со стаканом и ударив ею о край столешницы так, что янтарная жидкость плеснула на дерево.

– Хватит позориться, – раздался над самым ухом сухой, монотонный голос.

Хуа Чен среагировал мгновенно, повинуясь дикому инстинкту: он попытался впечатать локоть назад, в челюсть нападавшего, но чужая хватка оказалась неестественно крепкой. Его корпус заломили, прижимая лопатками к чужой груди, твердой, как гранитная плита.

– Пусти, сука, – прошипел Хуа Чен, и в его голосе смешались хрипота, затуманенная ярость и опасные нотки надвигающейся драки. – Я тебе сейчас это стекло в глотку вобью.

– Попробуй, – не меняя интонации, ответил тот, кто стоял сзади.

Хуа Чен дернулся еще раз, но хватка не ослабла ни на миллиметр. Наконец, скосив единственный глаз назад, он разглядел бледное, осунувшееся лицо с вечными темными кругами под глазами.

Хэ Сюань.

Он выглядел совершенно неуместно в этом вертепе похоти и пьяного угара. Черная безразмерная толстовка, глухо застегнутая куртка, мокрые от уличного дождя волосы, прилипшие ко лбу. Лицо Хэ Сюаня выражало абсолютный, космический ноль эмоций. Он не злился, не раздражался, не насмехался. Он просто стоял с неизменно серьезным, почти постным видом, словно пришел сюда выносить мусор, а не вытаскивать из петли самого опасного человека в этом районе.

– Руки убрал, – уже тише, но с ядом процедил Хуа Чен, понимая, что вырваться быстро не выйдет. – Какого черта ты здесь делаешь?

– Пришел забрать свой долг, – так же невозмутимо ответил Хэ Сюань, свободной рукой бросая на стойку пару смятых купюр, чтобы расплатиться за разбитое стекло. – И если ты сдохнешь от алкогольного отравления в этой помойке, мне придется оплачивать твои похороны. Я на мели. Мне это не выгодно.

– Я в порядке, – соврал Хуа Чен. Он попытался выпрямиться, но когда Хэ Сюань ослабил хватку за ворот, ноги внезапно отказались держать вес. Хуа Чен качнулся вперед, чудом ухватившись за угол стойки. Его лицо тут же перекосило от бешенства на собственную слабость. Весь его грозный вид дал трещину: в темном глазу мелькнуло что-то отчаянное, загнанное и бесконечно уставшее.

Хэ Сюань не произнес ни слова сочувствия. Он вообще никогда не тратил слова впустую. Скромно, без лишнего пафоса, он просто шагнул вперед, подставил плечо и жестко закинул тяжелую руку Хуа Чена себе на шею.

– Эй, я сказал... – начал было Хуа Чен, готовый вспыхнуть новой волной протеста.

– Заткнись, – оборвал его Хэ Сюань. – И переставляй ноги. Ты тяжелый.

Они двинулись к выходу сквозь танцующую толпу. Люди шарахались от них: Хуа Чен даже в полубессознательном состоянии метал вокруг испепеляющие взгляды, выглядя так, будто презирал каждого дышащего в этом помещении, а Хэ Сюань просто шел напролом, глядя исключительно перед собой пустым, мертвенно-серьезным взором. Казалось, если перед ним встанет стена, он молча пробьет ее головой, лишь бы не вступать в лишние разговоры.

Тяжелая железная дверь бара с глухим стуком захлопнулась за их спинами, отрезая пульсирующий грохот музыки.

На улице шел мелкий, холодный осенний дождь. Ночной воздух ворвался в легкие подобно ледяной воде, отчего Хуа Чена мгновенно повело еще сильнее. Он тяжело завалился на кирпичную стену переулка, сдирая костяшки пальцев о шершавый камень, и судорожно вздохнул.

Хэ Сюань отошел на шаг, оперся спиной о противоположную стену темного прохода и спрятал руки в карманы куртки. Его поза была скромной, почти незаметной — прохожий мог бы принять его за бродягу или тень. Он молча наблюдал за тем, как его спутник пытается собраться с мыслями.

– Какого дьявола ты приперся? – снова заговорил Хуа Чен. В его голосе за внешней злобой отчетливо слышался эмоциональный надрыв. – Думаешь, самый умный? Сидишь в своем углу, вечно правильный, вечно голодный, ничего тебе от жизни не надо! А в людях ты хоть что-то понимаешь? А?

Хэ Сюань медленно моргнул. Капли дождя стекали по его бледному носу.

– Меньше, чем хотел бы. Больше, чем заслуживаю, – монотонно отозвался он.

Хуа Чен издал короткий, ядовитый смешок, запрокинув голову к черному небу. Дождь бил ему в лицо, смывая остатки напускного величия. Его лицо снова приняло то самое выражение — выражение человека, который недоволен всей вселенной, разочарован в основах мироздания, но внутри которого горит неистовое пламя.

– Ты ничего не понимаешь, Черновод, – горько усмехнулся Хуа Чен, отталкиваясь от стены и делая неровный шаг к приятелю. – Ты прячешься от чувств, как крыса в подвале. Боишься привязаться, боишься даже подумать о том, чтобы отдать кому-то контроль. А я тебе скажу! Слушай сюда, пока я добрый...

Хэ Сюань даже бровью не повел на это нелепое заявление. Он лишь чуть плотнее сжал челюсти.

– Слушаю, – без тени иронии сказал он.

– Если ты чего-то хочешь — хватай и не отпускай, – Хуа Чен ткнул в грудь Хэ Сюаня дрожащим пальцем с серебряным кольцом. В его глазу плясали безумные, болезненные искры. – Никогда не сомневайся. Сомнения — это удел трусов. Если ты нашел человека, ради которого готов сгореть дотла, ты должен сгореть! Понял? Без остатка. Даже если этот пепел потом развеет ветер. Нельзя стоять на берегу и дрожать от холода, надо бросаться на глубину! А ты... ты просто стоишь и смотришь, как жизнь проходит мимо. Ждешь, пока судьба преподнесет тебе справедливость на тарелочке? Да плевать судьба хотела на тебя и на твои обиды!

Слова вырывались из него лавиной, сбивчивые, яростные, полные искренней боли. Хуа Чен был похож на пророка, объятого пламенем, раздающего бесценные, выстраданные кровью советы посреди грязного, сырого переулка. Его вечно недовольное, надменное лицо сейчас выражало такую гамму страстей, что обычный человек испугался бы до смерти. Он делился сокровенным, выворачивал душу наизнанку, маскируя свою уязвимость под агрессивную философию.

Хэ Сюань слушал. Он не перебивал, не закатывал глаза, не пытался спорить. Он стоял неподвижно, как гранитный монумент, впитывая каждую ядовитую фразу.

Когда Хуа Чен наконец замолчал, тяжело и прерывисто дыша, в переулке повисла тишина, нарушаемая лишь мерным шелестом капель по асфальту.

– Ты закончил? – спокойно спросил Хэ Сюань.

Хуа Чен скрипнул зубами, разочарованный отсутствием яркой реакции.

– Закончил.

– Отлично, – Хэ Сюань вытащил руки из карманов. – Сгорать дотла будешь завтра. А сегодня ты даже до такси сам дойти не можешь, великий мыслитель.

– Я дойду, – упрямо рыкнул Хуа Чен.

Он сделал широкий шаг вперед, собираясь доказать свою независимость, но равновесие предательски подвело его. Земля ушла из-под ног, мир перевернулся под углом в девяносто градусов, и Хуа Чен непременно впечатался бы лицом в мокрый асфальт, если бы Хэ Сюань не среагировал с поразительной, почти сверхчеловеческой скоростью.

Он не просто поймал его — он мягко перехватил его поперек груди, не позволив даже испачкать одежду. Лицо Хэ Сюаня оставалось абсолютно бесстрастным, хотя на удержание массивного тела Хуа Чена явно требовались немалые силы.

– Твоя страсть очень поэтична, – ровным тоном произнес Хэ Сюань, заставляя Хуа Чена опереться на себя, – но она не заменяет мозжечок. Пошли.

– Куда? – сквозь зубы бросил Хуа Чен, чувствуя, как накатывает тошнотворная слабость.

– В круглосуточную лапшичную за углом. Ты купишь мне шесть порций рамена за моральный ущерб, выпьешь крепкого чая, а потом я сдам тебя с рук на руки твоему принцу. Или кому ты там собирался посвятить свой пепел.

При упоминании того самого человека лицо Хуа Чена на мгновение дрогнуло. Напускная жестокость и вечное недовольство смылись с него без следа, обнажив глубокую, почти детскую растерянность.

– Ему нельзя меня таким видеть, – глухо произнес он, опустив взгляд.

– Значит, протрезвеешь, – отрезал Хэ Сюань, уверенно ведя его по мокрой улице. – У тебя есть на это пара часов.

Они шли медленно. Хэ Сюань, державшийся скромно и незаметно, тащил на себе человека, от которого за версту разило опасностью, дорогим алкоголем и необузданным внутренним хаосом. Хуа Чен продолжал хмуриться, его лицо вновь окаменело в привычной надменной гримасе, обращенной к редким ночным прохожим. Но хватку на плече Хэ Сюаня он не разжимал.

Через квартал они свернули к маленькому, залитому желтым светом заведению с запотевшими витринами. Внутри пахло вареным мясом, соевым соусом, зеленым луком и домашним уютом — полная противоположность ядовитому чаду бара.

Хозяин лапшичной, пожилой китаец, едва взглянув на вошедших, благоразумно ушел на кухню, лишь выставив меню на стойку.

Хэ Сюань буквально усадил Хуа Чена на жесткий деревянный стул у стены. Тот тяжело опустил голову на руки, спрятав лицо в согнутых локтях. Широкие плечи мерно вздымались. Буря внутри него постепенно утихала, сменяясь тупой, давящей усталостью.

Сам Хэ Сюань сел напротив. Без единого слова, с тем же сосредоточенным и неизменно серьезным выражением лица он подвинул к себе стопку меню.

– Эй, Черновод, – не поднимая головы, глухо позвал Хуа Чен.

– Что?

– Ты ведь правда ни черта не чувствуешь? Совсем ничего?

Хэ Сюань замер на секунду. Его пальцы на мгновение сжали край ламинированного листа чуть сильнее, чем требовалось. В темных глазах на долю секунды мелькнула бездна — такая же глубокая, холодная и разрушительная, как и буря Хуа Чена, только скрытая под толщей мертвого льда.

– Я чувствую голод, – невозмутимо ответил он, поднимая взгляд. – И если ты прямо сейчас не дашь мне свою карточку, твоя теория о том, что надо сгорать дотла, проверится на практике. Только поджигать тебя буду я.

Хуа Чен издал хриплый, искренний смешок. Не поднимая головы, он сунул руку в задний карман брюк, достал черную пластиковую карту и швырнул ее через стол. Карта щелкнула о солонку и замерла перед Хэ Сюанем.

– Заказывай всё, что влезет, – пробормотал Хуа Чен, снова погружаясь в спасительную тьму. – И чай. Самый горький, какой у них есть.

– Договорились, – спокойно ответил Хэ Сюань, пряча карточку в карман куртки.

Он не стал добавлять ничего лишнего. Не стал говорить, что никогда бы не оставил его там, в полумраке бара, захлебываться собственным ядом. Не стал комментировать пьяные тирады о судьбе и страсти, хотя каждое слово врезалось в память куда глубже, чем хотелось бы признавать.

Хэ Сюань просто повернулся к окошку кухни и ровным, серьезным голосом озвучил заказ на десятерых, оставаясь той самой неподвижной скалой, о которую разбивались любые бури.