От ненависти до любви

Ким Тэхён ненавидел шум.

Он ненавидел его на клеточном уровне, глубоко и неизбывно, как человек, проведший первые двадцать лет своей жизни в тесных, пропахших сыростью трущобах Тэгу, где тонкие гипсокартонные перегородки вибрировали от чужих криков, пьяных драк и вечного скрежета ржавых труб. В те времена Тэхён засыпал с пальцами, прижатыми к вискам, и поклялся себе, что однажды тишина станет его личной, безраздельной собственностью.

Тишина стоила баснословно дорого. Чтобы купить её, потребовалось семь лет безжалостной, почти маниакальной работы, сотни уничтоженных конкурентов, поглощённых компаний и кровь, о которой не принято было упоминать в финансовых сводках.

К двадцати семи годам Ким Тэхён стал самым молодым и самым богатым владельцем финансово-промышленного конгломерата в стране. Его влияние простиралось от портов Пусана до закрытых министерских кабинетов в Сеуле. У него было всё, о чём простой смертный не смел даже мечтать: пентхаус в Ханнам-доне площадью в тысячу квадратных метров, отделанный редким матовым гранитом и дымчатым дубом; коллекция раритетных картин; идеальная, стерильная, звенящая тишина.

И образ. Идеальный образ его будущего.

Тэхён часто представлял себе, как завершит эту безупречную композицию. Ему нужен был омега. Но не просто красивое лицо с обложки журнала, а воплощение покоя. Мягкое, хрупкое создание с кротким взглядом и голосом, напоминающим шелест шелковых простыней. Тэхён рисовал в воображении, как возвращается домой после изнурительных переговоров, где только что хладнокровно разорвал на части очередного зарвавшегося чиновника, а его встречает уютное тепло. Нежный мальчик, пахнущий лавандой или сладким молоком, который опустит глаза в почтительном трепете, подаст чай из фарфоровой чашки, тихо опустится на колени у его кресла и положит голову на бедро, позволяя гладить свои мягкие волосы.

Они жили бы в абсолютной гармонии. Никаких споров. Никаких капризов. Никакого шума. Только безупречный порядок и покорность.

Но вселенная, видимо, обладала исключительно извращённым чувством юмора.

Потому что прямо сейчас, когда бесшумный лифт с личным кодом доступа раскрыл двери в святилище Тэхёна, тишиной в пентхаусе даже не пахло.

Из глубины огромной гостиной гремела музыка. Басы были настолько низкими и оглушительными, что панорамные бронированные стёкла с видом на сияющий ночной Сеул мелко и жалобно подрагивали. Воздух пах вовсе не лавандой. Он пах резким, кисловато-сладким ароматом жареного в карамели попкорна, соевым соусом и совершенно диким, колючим, дерзким запахом спелой вишни, растертой с терпкими перечными листьями.

Тэхён застыл в прихожей. Его пальцы, сжимавшие тонкую кожаную папку с контрактом на триста миллиардов вон, побелели. Челюсти сжались так, что на скулах вздулись желваки.

Он медленно снял пиджак от Brioni, бросил его на консоль из черного базальта и шагнул в гостиную.

Картина, открывшаяся его взору, заставила бы любого инфарктника со стажем немедленно отправиться к праотцам.

На диване от Minotti за восемьдесят тысяч долларов, обтянутом эксклюзивной белой кожей ягненка, лежал человек. Точнее, омега.

Чон Чонгук. Восемнадцать лет. Законный муж Ким Тэхёна вот уже как три бесконечных, адских, выматывающих недели.

Чонгук валялся вверх тормашками. Его длинные ноги в рваных черных джинсах были закинуты на спинку дивана, а подошвы домашних тапочек с дурацкими заячьими ушами оставляли на белоснежной коже подозрительные серые следы. Огромная серая толстовка задралась, обнажая плоский, идеальный живот с аккуратной полоской мягкой кожи и темной точкой пупка. В руках омега держал джойстик от приставки, соединенной с гигантской плазменной панелью, и остервенело долбил по кнопкам. На полу валялись пустые жестяные банки из-под газировки, коробка из-под пиццы и фантики от леденцов.

Тэхён глубоко вздохнул, пытаясь удержать внутри клубящуюся, удушливую ярость своего альфы.

– Чонгук.

Его голос, от которого директора крупных корпораций теряли дар речи и падали в обморок, прозвучал низко и ледяно. Но музыка перекрыла звук.

На экране виртуальный боец омеги пропустил апперкот и с брызгами пиксельной крови рухнул на ринг.

– Твою мать! – звонко, с искренним бешенством взвизгнул Чонгук и швырнул джойстик прямо в сторону стеклянного столика от Isamu Noguchi.

Тяжелый пластик со звоном ударился о край шестизначного произведения дизайнерского искусства, оставив на полированном дереве отчетливую зазубрину, и с грохотом упал на паркет.

В следующую секунду музыка резко оборвалась.

Тэхён стоял возле аудиосистемы, выдернув силовой кабель прямо из розетки с мясом. В наступившей тишине звук его тяжелого, размеренного дыхания казался оглушительным.

Чонгук лениво перевернулся, сполз с дивана и сел на пол, скрестив ноги. Его большие круглые глаза цвета темного шоколада смотрели на Тэхёна с неприкрытым вызовом. На кончике его носа красовалась крошка от чипсов, черные взъерошенные волосы торчали во все стороны, а пухлые губы были обиженно надуты.

– Ты испортил мне финальный раунд, – заявил омега вместо приветствия. Его голос был не тихим и не шелковым. Он был звонким, капризным и цеплял нервы, как ржавый гвоздь.

Тэхён медленно подошел к нему. Каждый его шаг отдавал тяжелой, подавляющей поступью хищника. Он остановился в метре от сидящего подростка, возвышаясь над ним темной, безупречно одетой скалой.

– Поднимись с пола, – приказал альфа. Тон не терпел возражений.

Чонгук даже не моргнул. Он запрокинул голову назад, дерзко вздернув подбородок.

– Не хочу. Мне здесь удобно. Пол прохладный, а ты включил кондиционер так, будто мы в морге. Ты вообще нормальный? Я чуть не замерз, пока тебя ждал.

– Ты наступил обувью на диван, – Тэхён проигнорировал претензию, его голос стал ещё тише, приобретая опасную бархатную вкрадчивость. – Ты бросил джойстик в стол. Ты устроил здесь помойку. И ты включил этот мусор на максимальную громкость, хотя я трижды предупреждал тебя о правилах этого дома.

– Это не мусор, это хип-хоп, дедуля, – фыркнул Чонгук и закатил глаза с таким артистизмом, что Тэхёну на мгновение захотелось проверить, не останутся ли они в таком положении навсегда. – И вообще, это теперь и мой дом тоже. Ты сам подписал брачный контракт. Забыл? «Все имущество находится в совместном пользовании». Хочу и слушаю.

Тэхён почувствовал, как в виске начинает пульсировать тупая, горячая жилка.

Брачный контракт. Будь он проклят.

Три месяца назад старик Чон, глава некогда могущественного логистического клана, встал на колени в кабинете Тэхёна. Долги его компании исчислялись сотнями миллиардов, кредиторы дышали в спину, а Тэхён держал в руках контрольный пакет его векселей. Старик плакал и умолял о пощаде. И взамен предложил самое ценное, что у него было, – своего единственного сына-омегу.

Тэхён видел фото шестнадцатилетнего Чонгука в закрытом пансионе в Швейцарии: аккуратный мальчик в строгом блейзере, с чистым фарфоровым личиком, потупленным взглядом и аурой абсолютной невинности. Идеальная заготовка для послушного супруга. Тэхён согласился, решив, что убьет двух зайцев: заберет логистические терминалы и получит свою долгожданную тихую гавань.

Кто же знал, что фотография была трехлетней давности, а из пансиона Чонгука выперли за драку с сыном посла и организацию подпольных гонок на картах?

Вместо покорного ангела Тэхён получил в дом дикого, избалованного, ядовитого зверька, который словно поставил перед собой священную цель: разрушить упорядоченную жизнь Ким Тэхёна до самого основания.

– Встань, – повторил Тэхён, выпуская каплю феромона.

Тяжелый, смолистый запах кедра, горького кофе и стали затопил пространство. Любой нормальный омега уже сжался бы в комок, подставив шею в жесте подчинения. Инстинкты должны были заставить его дрожать.

Но Чонгук лишь сморщил свой аккуратный нос и демонстративно прижал рукав толстовки к лицу.

– Фу, Тэхён! Хватит вонять своей доминантностью, у меня от этого голова болит. Ты как старый комод, облитый одеколоном.

Это было последней каплей.

Тэхён шагнул вперед, наклонился, схватил Чонгука за ворот толстовки и одним рывком поднял его на ноги. Омега ойкнул, но тут же уперся ладонями в широкую грудь альфы, пытаясь оттолкнуть его.

Они оказались в опасной близости.

Тэхён был выше почти на голову, шире в плечах, сильнее физически в несколько раз. От него веяло угрозой и абсолютным контролем. Но когда он посмотрел в лицо Чонгука, то не увидел там ни капли страха.

Там был только огонь.

Чонгук был дьявольски красив. Эта мысль бесила Тэхёна больше всего на свете. Большие, влажные глаза, обрамленные густыми ресницами; идеальная, матовая кожа; мягкие, пунцовые от раздражения губы, которые сейчас кривились в язвительной усмешке. От его шеи, прямо у ключицы, волнами исходил этот сумасшедший аромат вишни и перца, который заставлял внутреннего зверя Тэхёна сходить с ума от противоречия: разорвать на куски или прижать к стене и зацеловать до потери сознания.

– Слушай меня внимательно, дрянной мальчишка, – прошипел Тэхён, сжимая ткань на груди омеги чуть крепче. – Моё терпение закончилось. Ты живешь под моей крышей. Ты носишь мою фамилию. И ты будешь вести себя так, как положено супругу Ким Тэхёна, а не как уличная шпана, которую подобрали на свалке.

Чонгук не отвел взгляда. Напротив, он подался вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между их лицами.

– А если нет? – шепнул он, обжигая губы Тэхёна дыханием с привкусом карамели. – Что ты сделаешь? Выгонишь меня? Давай. Разорви контракт. Верни долги отцу. Только вот терминалы ты потеряешь, потому что в договоре черным по белому написано: пока мы в браке, они твои. Разведешься – отдашь обратно половину акций. Ты слишком жадный, Ким Тэхён. Ты скорее удавишься, чем потеряешь хоть вону.

Он знал. Маленький мерзавец прекрасно знал финансовые тонкости их сделки.

Тэхён почувствовал, как пальцы сами собой разжимаются. Он отпустил толстовку, но Чонгук не отступил назад. Он остался стоять вплотную, глядя снизу вверх своими невыносимыми оленьими глазами, в глубине которых плясали черти.

– Ты наглый, невоспитанный паразит, – холодно произнес Тэхён, отступая на шаг и расправляя манжеты рубашки.

– А ты занудный, старый хрыч, – парировал Чонгук с обезоруживающей улыбкой, в которой обнажились два передних зуба, делавших его похожим на взбесившегося крольчонка. – И, кстати, я голоден.

– Повар оставил ужин в холодильнике.

– Твой повар готовит какую-то безвкусную зеленую траву на пару! – Чонгук всплеснул руками, моментально забывая про конфликт и переключаясь на новую трагедию. – Там спаржа и паровой лосось без соли! Я не кролик, чтобы жрать траву, и не язвенник! Я хочу рамён с сыром и токпокки. Острые. Очень острые.

– В этом доме не едят мусорную еду, – отрезал Тэхён, направляясь к своему кабинету. – Поужинай тем, что есть, убери за собой этот свинарник и ложись спать. У меня ещё три часа работы. Чтобы я не слышал ни звука.

– Тэхён!

Альфа не обернулся. Он зашел в кабинет, закрыл тяжелую дубовую дверь и с облегчением повернул замок.

Тишина снова сомкнулась вокруг него. Но теперь она была отравлена.

Тэхён подошел к широкому столу, сел в кожаное кресло и закрыл лицо ладонями. В носу все еще стоял этот въедливый, яркий запах вишни. Сердце колотилось чуть быстрее обычного. Этот мальчишка выбивал его из колеи за пять минут так, как не удавалось ни одному министру за пять часов допросов в налоговой.

– Невыносимый, – пробормотал Тэхён в пустую комнату. – Абсолютно невыносимый.

Он открыл ноутбук, намереваясь просмотреть отчеты по инвестициям в Сингапуре. Строки цифр поплыли перед глазами. Он всегда гордился своей феноменальной концентрацией. Тэхён мог работать сутками, не отвлекаясь ни на что.

Ровно через сорок минут из вентиляционной шахты потянуло отчетливым, ядовито-острым запахом жареного перца чили, чеснока и жженого сахара.

Тэхён замер. Медленно поднял голову.

Затем из кухни донесся грохот падающей крышки от кастрюли, за которым последовало громкое, смачное ругательство:

– Ай, блядь, горячо!

Тэхён сжал зубы. Он досчитал про себя до десяти на трех разных языках: корейском, английском и немецком. Это не помогло.

Резко поднявшись, он распахнул дверь кабинета и широкими шагами направился в сторону кухни открытой планировки.

То, что он там увидел, окончательно добило его эстетическое восприятие мира.

Кухня, шедевр минимализма из цельного куска серого кварцита, выглядела так, словно пережила локальную бомбардировку. На плите шипела сковорода, из которой валил густой дым. На мраморном острове валялись вскрытые пачки лапши быстрого приготовления, рассыпанный красный перец хлопьями, разлитое темное масло и пустые упаковки от сосисок.

Посреди всего этого хаоса стоял Чонгук.

Он уже избавился от толстовки, оставшись в безразмерной белой футболке, которая сползала с одного круглого плеча, обнажая медовую кожу. В руках он держал деревянную лопатку, которой яростно помешивал что-то кроваво-красное и булькающее в сотейнике.

– Что ты делаешь? – севшим голосом спросил Тэхён, останавливаясь на пороге.

Чонгук вздрогнул, едва не уронив лопатку, обернулся и подул на обожженный палец, засунув его в рот.

– Готовлю, не видно? – прошамкал он, вытащив палец. – Твоя трава полетела в мусорку. Я пытаюсь сделать нормальную еду.

– Ты сжигаешь мою кухню. Вытяжка включена?

– Она не работает! – возмутился Чонгук, указывая лопаткой на сенсорную панель на потолке. – Я нажимал на все эти дурацкие светящиеся кружочки, а она только пищит!

Тэхён молча подошел к нему. Протянул руку – его пальцы на долю секунды мазнули по обнаженному плечу омеги, заставив того едва заметно вздрогнуть, – и нажал одну-единственную скрытую кнопку под навесным шкафом. Вытяжка отозвалась тихим, мощным гулом, и дым начал стремительно исчезать в вентиляции.

– Это сенсор блокировки от детей, – ровным тоном сказал Тэхён. – Который, как я погляжу, идеально выполняет свою функцию.

Чонгук вспыхнул. Краска залила его щеки, сделав их почти такими же алыми, как его варево.

– Я не ребенок! Мне восемнадцать!

– По твоему поведению тебе не больше пяти, – Тэхён перевел взгляд на сковороду. – Что это за токсичные отходы?

– Это токпокки с сыром и сосисками, – с гордостью, хотя и несколько неуверенно, ответил Чонгук, косясь на подгоревшую массу. – И они… почти получились.

– Они черные снизу.

– Это карамелизация!

– Это уголь, Чонгук.

– Да пошел ты! – омега швырнул лопатку прямо в раковину, где она с громким стуком ударилась о дно. – Сам попробуй что-то приготовить после того, как три недели жрешь паровой шпинат! Я голодный! Понятно тебе? Я просто хотел поесть!

Он скрестил руки на груди, отвернувшись к окну. Его нижняя губа предательски задрожала, хотя он изо всех сил старался выглядеть злым и неприступным.

Тэхён замер.

В этой внезапной вспышке детской, искренней обиды проглянуло что-то настоящее. Не защитная броня избалованного пацана, не ядовитый сарказм, а обычная, неприкрытая уязвимость. Мальчик, которого оторвали от привычной жизни, чья семья обанкротилась, которого фактически продали за долги чужому, взрослому, пугающему альфе с репутацией безжалостного мясника от бизнеса.

Конечно, он бунтовал. Единственным оружием, которое у него осталось, был этот дурацкий, колючий, изматывающий саботаж.

Тэхён вздохнул. На этот раз без злости. Только с тяжелой, давящей усталостью.

Он подошел к плите, выключил индукционную конфорку и сдвинул сотейник с горелой массой в сторону.

– Отойди, – негромко сказал он.

Чонгук подозрительно покосился на него через плечо.

– Зачем? Будешь орать?

– Отойди, пока я не передумал, – повторил Тэхён.

Омега неохотно сделал пару шагов назад, прислонившись бедром к краю столешницы и внимательно наблюдая за каждым движением альфы.

Тэхён расстегнул пуговицы на манжетах своей безупречной белой рубашки, аккуратно закатал рукава до локтей, обнажая сильные предплечья с четко очерченными венами, и снял с крючка запасной фартук.

Чонгук приоткрыл рот.

– Ты… ты что, готовить умеешь?

– В отличие от некоторых наследников логистических империй, я не родился с золотой ложкой во рту, – сухо бросил Тэхён, доставая из холодильника свежие продукты: говяжью вырезку, яйца, зеленый лук и остатки риса. – Когда живешь в подвале, либо учишься готовить из того, что есть, либо сдыхаешь от голода.

Он двигался с пугающей, завораживающей точностью. Нож в его руках мелькал с профессиональной скоростью: лук превратился в тончайшие кольца за считанные секунды, мясо было нарезано идеальными тонкими полосками.

Чонгук молчал. Он просто стоял и смотрел, не сводя глаз с широкой спины альфы, с того, как перекатываются мышцы под тонкой тканью рубашки, как уверенно и спокойно он управляется со сковородой вок.

Через десять минут по кухне поплыл совершенно другой аромат. Глубокий, аппетитный запах жареного мяса в кунжутном масле, карамелизированного чеснока, хрустящих овощей и риса.

Тэхён переложил дымящееся блюдо в глубокую фарфоровую тарелку, посыпал сверху кунжутом, воткнул палочки и поставил перед Чонгуком на чистую часть острова.

– Ешь, – сказал он, снимая фартук.

Чонгук посмотрел на тарелку, потом на Тэхёна. Его глаза снова стали круглыми и блестящими.

– А… а ты?

– Я не голоден.

Омега медленно взял палочки. Подцепил кусочек мяса с рисом, подул и отправил в рот.

На его лице отразилась такая гамма чистейшего, почти экстатического наслаждения, что Тэхён против воли задержал дыхание. Чонгук прикрыл глаза, тихо промычал что-то нечленораздельное и тут же засунул в рот вторую порцию.

– Боже… – пробормотал он с набитыми щеками. – Это… это незаконно вкусно. Ты туда наркотики подсыпал?

– Всего лишь правильная температура и базовые навыки, – холодно ответил Тэхён, хотя глубоко внутри шевельнулось странное, темное чувство удовлетворения. – Жуй медленнее. Подавишься.

Чонгук не слушал. Он сметал еду с такой скоростью, словно его не кормили неделю. Вишневый аромат вокруг него заметно потеплел, потеряв свою перечную остроту и став мягким, сладким, почти домашним.

Тэхён опперся руками о край острова напротив него, наблюдая за этим процессом.

– Почему ты не сказал повару, что хочешь другую еду? – спросил альфа тихо.

Чонгук замер с палочками на полпути ко рту. Его плечи чуть напряглись.

– Потому что он смотрит на меня так же, как и вся твоя прислуга, – буркнул омега, не поднимая глаз. – Как на дворовую собаку, которую пустили во дворец. «Господин Чон, господин Ким составил для вас сбалансированное меню». Меня тошнит от этого их вежливого презрения. Я не просил, чтобы меня сюда притащили.

– Твой отец…

– Мой отец – трус и идиот! – резко перебил Чонгук, и в его голосе снова звякнуло стекло. – Он проиграл всё, а потом расплатился мной, как дешевой фишкой в казино. Думаешь, я не знаю? Думаешь, я идиот?

Он бросил палочки в тарелку. Аппетит, казалось, пропал. Он сидел, ссутулившись, глядя в столешницу, и пальцы его мелко подрагивали.

– Я знаю, зачем я здесь, – глухо продолжил Чонгук. – Чтобы сидеть тихо, не отсвечивать, раздвигать ноги, когда тебе захочется, и родить тебе идеального наследника с чистой кровью. Только вот хрен тебе, Ким Тэхён. Я не буду твоей красивой куклой. Лучше я вынесу тебе все мозги, чтобы ты сам меня вышвырнул.

Тэхён молчал долго. Настолько долго, что Чонгук наконец не выдержал и поднял на него глаза – настороженные, колючие, готовые к удару.

Но Тэхён не ударил. Он даже не разозлился.

Он медленно обошел остров, подошел к Чонгуку вплотную и остановился.

– Во-первых, – произнес Тэхён, и его голос звучал пугающе спокойно, – если бы я хотел просто раздвинуть тебе ноги, ты бы уже три недели не вылезал из моей спальни. Контракт дает мне на это полное право. Но я до сих пор даже пальцем до тебя не дотронулся без твоего согласия.

Чонгук сглотнул. Его дерзость начала таять под этим тяжелым, немигающим взглядом.

– Во-вторых, – Тэхён протянул руку и коснулся пальцами подбородка омеги, заставляя того поднять голову еще выше. Кожа Чонгука была невероятно горячей. – Моя прислуга делает только то, что я ей приказываю. Если кто-то из них проявил к тебе неуважение – они будут уволены завтра утром без выходного пособия. Ты носишь фамилию Ким. Нравится тебе это или нет. И никто в этом городе не имеет права смотреть на тебя сверху вниз. Даже я.

Чонгук замер, перестав дышать. Его зрачки расширились, заполняя почти всю радужку. Близость альфы действовала одуряюще. Запах кедра и кофе больше не давил – он обволакивал, создавая странную, пугающую иллюзию абсолютной безопасности.

– И в-третьих, – пальцы Тэхёна медленно скользнули по шее омеги, задев пульсирующую жилку, отчего Чонгук шумно втянул воздух через нос, – ты никуда отсюда не уйдешь. Я никогда не возвращаю то, что принадлежит мне. Можешь бить посуду. Можешь портить мебель. Можешь включать свою идиотскую музыку. Но ты останешься здесь. Со мной.

– Ты… ты тиран, – прошептал Чонгук. Но в его голосе больше не было яда. Он звучал хрипло, растерянно и странно надломлено.

– Я бизнесмен, – поправил Тэхён, наклоняясь еще ближе, так что его губы почти коснулись кончика уха омеги. – И я всегда защищаю свои инвестиции. Доедай свой ужин, Чонгук. И ложись спать.

Тэхён убрал руку, отступил назад и, больше не сказав ни слова, развернулся и вышел из кухни.

Чонгук остался сидеть в тишине. Его сердце колотилось где-то в горле, щеки пылали огнем, а место на шее, которого касались пальцы Тэхёна, покалывало так, словно к нему приложили раскаленную монету.

Он посмотрел на остывающий рис в тарелке. Потом взял палочки и медленно, вдумчиво отправил в рот еще один кусочек.

Вкус был идеальным.

---

Полночь давно миновала.

Тэхён сидел в своем кабинете, но рабочий ноутбук был закрыт. В комнате горела только одна настольная лампа из зеленого оникса, отбрасывая мягкие тени на стены. В руке альфа держал тяжелый хрустальный стакан с бурбоном, но за последний час не сделал ни единого глотка. Лед давно растаял, разбавив янтарную жидкость.

Он думал о своем идеальном плане.

О кротком, тихом омеге, который должен был встречать его в шелках и молчании.

Тэхён усмехнулся в темноту. Горько, насмешливо и немного устало.

Какая чушь.

Какой же несусветной, стерильной, мертвой скукой была эта его мечта.

Ему не нужен был шелк. Ему не нужна была покорная кукла, которая дрожала бы от каждого его взгляда и поддакивала каждому его слову. Всю свою жизнь Тэхён боролся. Он жил в борьбе, он дышал сопротивлением, он брал города и корпорации штурмом. Спокойствие, о котором он так грезил, задушило бы его за пару месяцев, превратив в дряхлого, пресыщенного старика.

Ему нужен был этот чертов огонь.

Этот невыносимый, дикий, капризный мальчишка с глазами испуганного оленя и клыками молодой волчицы. Мальчишка, который не боялся его денег. Который бросал ему в лицо правду. Который пах спелой, запретной вишней и заставлял его мертвое, закованное в броню сердце биться так, словно ему снова было семнадцать и впереди была целая жизнь.

Дверь кабинета не скрипнула – петли были смазаны идеально. Но легкий сквозняк принес в комнату знакомый аромат.

Тэхён не повернул головы.

– Я же сказал идти спать, – произнес он негромко.

Босые ноги мягко ступали по паркету. Чонгук подошел к столу. На нем были широкие пижамные штаны и та самая серая толстовка, рукава которой закрывали пальцы почти целиком. Он выглядел маленьким, растрепанным и на удивление тихим.

– Я… я помыл за собой посуду, – тихо сказал Чонгук, глядя куда-то в район пресс-папье на столе.

– Надо же. Какое достижение, – с легкой иронией отозвался Тэхён.

– И сковородку отмыл. И столешницу протер.

– Хочешь медаль?

Чонгук надул губы, явно борясь с желанием снова огрызнуться, но сдержался. Он переступил с ноги на ногу, потирая босой ступней щиколотку.

– Мне холодно в той спальне, – выдавил он наконец. Голос прозвучал совсем по-детски. – Кондиционер дует прямо на кровать, а пульт на стене на английском, я не понимаю, как переключить на обогрев.

Тэхён медленно повернулся в кресле и посмотрел на него.

Омега стоял, обхватив себя руками за плечи. Его нос был слегка розовым, а губы казались бледнее обычного.

– Пульт на стене русифицирован, там интуитивно понятные иконки, – заметил альфа.

– А я тупой, понятно?! – тут же ощетинился Чонгук, вскинув глаза. – Я не умею нажимать твои дурацкие иконки! Я просто замерз!

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Снова эта немая дуэль: холодный гранит против колючего пламени.

Тэхён вздохнул, поставил стакан на стол и поднялся на ноги.

Чонгук инстинктивно подался назад, но Тэхён просто обошел стол и направился к выходу из кабинета. Поравнявшись с застывшим омегой, он на секунду задержался, опустил тяжелую ладонь на его макушку и слегка взъерошил темные, мягкие волосы.

– Пойдем, катастрофа, – негромко бросил альфа, убирая руку. – Переночуешь в моей спальне. Там тепло.

Чонгук замер, словно пораженный молнией. Он медленно повернулся, глядя в широкую спину уходящего Тэхёна.

– В твоей?.. – переспросил он, и голос его дрогнул. – Но там же… одна кровать.

Тэхён остановился в дверях, обернулся через плечо и одарил омегу своей фирменной, редкой, кривоватой усмешкой, от которой у биржевых брокеров холодела спина, а у Чонгука почему-то сладко заныло внизу живота.

– Кровать шириной в два с половиной метра, Чонгук. Обещаю не кусаться. Если, конечно, ты не начнешь пинаться своими дурацкими заячьими тапочками.

Чонгук вспыхнул до самых кончиков ушей.

– Они не дурацкие! – крикнул он, но уже торопливо семенил следом за альфой по темному коридору. – Они ортопедические! И очень мягкие!

– Ужасно рад за твои стопы, – сухо отозвался Тэхён, придерживая для него дверь в главную спальню.

Когда дверь закрылась, в пентхаусе наконец воцарилась тишина.

Но на этот раз она не была стерильной, холодной и мертвой. Она была живой, наполненной тихим шуршанием шелковых простыней, теплом двух тел и едва уловимым, переплетающимся ароматом терпкого кедра и сладкой, дикой вишни.

Ким Тэхён не получил свою спокойную мечту.

Он получил свой персональный, прекрасный, шумный ад.

И, засыпая под мерное дыхание сопящего рядом омеги, который во сне умудрился закинуть на него свою тяжелую ногу, Тэхён впервые за многие годы подумал, что этот ад ему чертовски нравится.