?

Февральский воздух обжигал легкие, словно толченое стекло. Нил бежал, почти не разбирая дороги, и каждый шаг отдавался вспышкой ослепительной боли где-то между лопатками и поясницей. Тонкая ветровка едва ли спасала от сырого, пронизывающего ветра, но надеть что-то более теплое он просто не успел — пальцы отца, пропахшие дешевым табаком и перегаром, едва не сомкнулись на его горле прямо в прихожей.

Он сумел вырваться. Сумел выскочить за порог, захлопнув за собой старую фанерную дверь, в которую тут же с глухим стуком врезалась тяжелая пивная бутылка.

Причиной стали девяносто долларов. Всего девяносто смятых, пахнущих пылью купюр, которые Нил полгода прятал под рассохшейся половицей в своей комнате. Он откладывал их с каждой случайной подработки: с мытья полов в круглосуточной забегаловке, с разгрузки коробок на задворках продуктового магазина. Это был его крошечный, почти призрачный шанс на спасение — билет на автобус в день, когда ему исполнится восемнадцать.

Родителей выгнали с работы еще в начале зимы. В доме давно не было нормальной еды, зато пустые бутылки выстраивались вдоль плинтусов стройными батареями. Когда в доме закончилось спиртное, а в карманах матери не нашлось даже цента на дешевый джин, они перерыли его комнату. И нашли.

Нил попытался отобрать заначку. Он закричал — впервые за много месяцев позволил себе повысить голос, надеясь на остатки родительского рассудка. Ответом стал тяжелый кожаный ремень с массивной армейской пряжкой.

Остановившись под тусклым уличным фонарем, Нил прислонился плечом к кирпичной стене магазина, тяжело, с хрипом переводя дух. Футболка липла к спине чем-то горячим и влажным. Боль пульсировала, накатывая тошнотворными волнами. Дрожащими, не слушающимися пальцами он достал из кармана старый телефон с паутиной трещин на экране.

Номер в быстрых контактах был всего один.

Последние три месяца этот номер молчал. Эндрю сам так решил. Когда Нилу исполнилось шестнадцать, между ними что-то неуловимо треснуло. Точнее, треснуло в глазах Эндрю — обычно непроницаемых, цвета темного янтаря, в которых на долю секунды вдруг мелькнуло нечто такое, что испугало самого Миньярда. Вскоре после своего восемнадцатилетия Эндрю собрал вещи, снял крошечную квартиру на окраине и сделал шаг назад. Он не бросил Нила окончательно, но возвел между ними стеклянную стену, решив держаться на расстоянии вытянутой руки, лишь бы не привязаться сильнее, лишь бы не сгореть и не утянуть слабого, доверчивого мальчишку за собой.

Нил сглотнул вязкую слюну и набрал короткое сообщение, жмурясь от накативших слез:

«Эндрю, пожалуйста. Хотя бы на полчаса. Мне некуда идти».

Ответ пришел через двенадцать секунд. Всего одно слово:

«Поднимайся».

До дома, где жил Эндрю, оставалось три квартала. Нил преодолел их в полузабытьи, прижимая локти к ребрам, чтобы ткань одежды меньше касалась исполосованной спины. Каждый шаг отзывался в позвоночнике ударом молота. В подъезде пахло сыростью и старой краской, но этот запах показался Нилу самым безопасным в мире.

Когда он добрался до третьего этажа, дверь сорок второй квартиры уже была приоткрыта.

Нил несмело толкнул створку и переступил через порог. Внутри было тепло, тихо и пахло крепким черным кофе. В коридоре горел только приглушенный желтый бра. Эндрю стоял у стены, скрестив руки на груди. В домашней черной футболке и свободных штанах он выглядел как всегда собранным, непроницаемым, словно высеченным из камня. Но его глаза мгновенно впились в лицо Нила, подмечая каждую деталь: мертвенную бледность, искусанные до крови губы, лихорадочный блеск в глазах и неестественно прямую, скованную позу.

– Полчаса, – негромко произнес Нил, и собственный голос показался ему чужим, надтреснутым. – Я только немного посижу в тепле и уйду, честно. Просто на улице слишком холодно.

Эндрю не шелохнулся, но его взгляд опустился ниже, на куртку Нила. На темно-серой ткани на уровне поясницы проступали подозрительно темные пятна.

– Разувайся, – ровным, лишенным интонаций тоном велел Эндрю. – Куртку оставь здесь.

Нил послушно стянул кроссовки, но когда попытался расстегнуть молнию ветровки, пальцы свело судорогой. Он тихо зашипел, когда ткань натянулась на плечах, и замер, зажмурившись от острой боли.

– Помочь? – голос Эндрю прозвучал совсем близко.

– Я сам... – привычно попытался отстраниться Нил, боясь показаться обузой. – Все нормально, правда.

– Джостен, прекрати врать, – в голосе Миньярда не было злости, только холодная, неоспоримая уверенность. – Руки вниз.

Нил опустил руки. Эндрю подошел вплотную. От него везло морозным сквозняком с балкона и табаком. Аккуратными, медленными движениями, не касаясь тела Нила больше необходимого, он взялся за бегунок молнии и плавно потянул вниз. Затем так же осторожно помог стянуть рукава.

Под ветровкой оказалась старая белая футболка. Точнее, когда-то она была белой. Сейчас вся ее спина пропиталась бурыми, свежими разводами крови, которые уже начали подсыхать и намертво прилипать к коже.

Воздух в прихожей словно застыл. Нил спиной почувствовал, как изменилась атмосфера, как напряглось пространство вокруг них.

– В ванную, – коротко бросил Эндрю. В его голосе зазвенела тонкая, опасная сталь, направленная явно не на Нила.

– Эндрю, не надо, я могу просто посидеть на стуле...

– В ванную, Нил.

Отказываться не было сил. Нил поплелся по короткому коридору. Ванная комната у Эндрю была простой, но безупречно чистой. Никаких разбросанных вещей, никаких следов неряшливости — полный контраст с родительским домом, где на полу всегда хрустели окурки и битое стекло.

– Садись на бортик, – велел Эндрю, заходя следом. В его руках уже была аптечка — пластиковый кейс с медикаментами, а также рулон марли и пара чистых полотенец.

Нил опустился на край чугунной ванны, сцепив пальцы на коленях. Плечи его мелко дрожали, хотя в комнате было тепло.

– Футболку придется разрезать, – спокойно, будто констатируя погоду за окном, произнес Эндрю, доставая медицинские ножницы. – Она присохла. Если сдирать — откроется кровотечение.

– Делай что нужно, – тихо выдохнул Нил, глядя на кафельный пол.

Лезвия ножниц мягко заскользили по ткани, разрезая ворот, а затем спускаясь по боковым швам. Эндрю действовал с поразительной точностью, не задевая раненую кожу. Но когда лоскуты ткани разошлись в стороны, и перед ним открылась вся спина шестнадцатилетнего парня, он на секунду замер.

Там не было живого места. Багровые, почти черные полосы пересекали спину крест-накрест. В нескольких местах кожа была рассечена массивной металлической пряжкой — глубокие, рваные раны все еще сочились сукровицей.

Эндрю медленно выдохнул через нос. Челюсти его сжались так сильно, что на скулах обозначились желваки, но пальцы, державшие ватный диск, остались абсолютно неподвижными и твердыми.

– Ремень? – спросил он. Всего одно слово.

– Да, – Нил зажмурился, чувствуя, как горячая слеза все-таки скатилась по щеке. Ему было невыносимо стыдно за свою слабость, за то, что он сидит здесь, жалкий и разбитый, и вынуждает Эндрю возиться с собой. – Отец. Они... они нашли деньги.

– Те, что ты прятал на побег?

– Да. У них кончилась выпивка. Мать полезла в шкаф за старыми куртками, чтобы сдать в ломбард, и наступила на ту доску. Она заскрипела. Они все забрали, Эндрю. Все до последнего цента.

Голос Нила сорвался на шепот. Он опустил голову еще ниже, упираясь лбом в сложенные ладони.

– Я пытался их забрать. Сказал, что это мое. Что я заработал сам. А отец... он просто снял ремень. Сказал, что в этом доме нет ничего моего, кроме долгов за то, что они меня кормят.

Эндрю смочил марлевую салфетку антисептиком.

– Сейчас будет жечь, – предупредил он, положив одну ладонь Нилу на плечо. Прикосновение было твердым, заземляющим, но удивительно бережным. – Держись за край.

Когда влажная ткань коснулась первой раны, Нил не сдержал сдавленного стона. Боль вспыхнула с новой силой, растекаясь по телу раскаленной лавой. Пальцы побелели, впиваясь в чугун.

– Дыши, – приказал Эндрю, и его голос звучал так ровно и размеренно, что Нил невольно ухватился за этот ритм. – Вдох. Выдох. Не задерживай дыхание.

Эндрю очищал рану за раной. Он не задавал лишних вопросов, не охал, не сыпал бесполезными словами жалости, от которых Нилу стало бы только тошно. Вместо этого в каждом его движении сквозила предельная сосредоточенность. Он аккуратно убирал остатки присохших ниток, обрабатывал края порезов заживляющей мазью, слой за слоем накладывал широкие стерильные повязки, фиксируя их медицинским пластырем так, чтобы они не сползали при движении.

На все ушло не меньше получаса. Когда Эндрю закрепил последний край бинта, спина Нила напоминала сплошной белый панцирь. Боль никуда не ушла, но стала глухой, ноющей, вполне терпимой.

– Всё, – сказал Эндрю, убирая ножницы и тюбики обратно в коробку.

Нил медленно поднял голову, вытирая рукавом остатки влаги с лица.

– Спасибо, – тихо пробормотал он. – Я... я пойду, наверное. Время вышло. Полчаса прошло.

Он попытался встать, но ноги подогнулись от пережитого шока и слабости. Нил качнулся вперед, и Эндрю моментально перехватил его за предплечья, не давая упасть на кафель.

– Куда ты собрался, идиот? – негромко, но с непривычной резкостью спросил Миньярд.

– На улицу. На вокзал. Пережду ночь в зале ожидания, там тепло...

– Ты никуда не пойдешь.

– Эндрю, ты же сам сказал, что нам лучше... – Нил запнулся, глядя в янтарные глаза напротив. – Ты сам отдалился. Ты хотел, чтобы между нами была дистанция. Я не должен быть здесь, я всё порчу.

Эндрю не отпустил его рук. Напротив, его хватка стала чуть крепче, удерживая Нила на месте, возвращая в реальность.

– Я держал дистанцию, чтобы ты мог жить нормально, – раздельно, глядя прямо в расширенные зрачки подростка, произнес Эндрю. – А не для того, чтобы тебя забивали до полусмерти за пачку смятых бумажек.

– Мне некуда больше идти, – голос Нила дрогнул, обнажая всю ту беззащитность, которую он так отчаянно пытался скрыть под капюшонами и фальшивыми улыбками. – Если я вернусь, он убьет меня, Эндрю. Он был пьян так, как никогда раньше.

– Ты туда не вернешься.

– Но закон... Мне шестнадцать. Они вызовут полицию, скажут, что я сбежал...

– Пусть вызывают, – губы Эндрю тронула холодная, недобрая усмешка. – Пусть попробуют объяснить шерифу происхождение этих полос на твоей спине. Я лично прослежу, чтобы социальная служба увидела каждую царапину. А до тех пор ты останешься здесь.

Нил смотрел на него, не веря собственным ушам. В его мире взрослые всегда предавали, отбирали последнее или били без повода. Концепция безопасного места казалась ему сказкой, придуманной для других детей — тех, кого любят, тех, о ком заботятся.

– Ты правда... не выгонишь меня? – почти шепотом спросил он.

Эндрю закатил глаза, но в этом жесте не было раздражения — лишь привычная защитная реакция. Он отпустил руки Нила и вышел из ванной, бросив через плечо:

– Иди в комнату. Я принесу чистую футболку. И не вздумай ложиться на спину, если не хочешь снова орать от боли.

В единственной жилой комнате квартиры стоял широкий диван, застеленный темно-синим пледом. Нил добрался до него на негнущихся ногах и осторожно опустился на край. Воздух здесь был напоен покоем. Не было звона пустых бутылок, не было тяжелых шагов за дверью, не было страха, что сейчас кто-то ворвется с криками и побоями.

Через минуту вернулся Эндрю. Он бросил на диван безразмерную серую футболку из мягкого хлопка.

– Надевай. Осторожно.

Нил с трудом, стараясь не тревожить перевязанную спину, натянул вещь через голову. Ткань оказалась невероятно мягкой, пахнущей нейтральным стиральным порошком и немного — самим Эндрю.

– Ложись на живот, – скомандовал Миньярд, ставя на прикроватную тумбочку кружку с горячим чаем, от которого шел сладкий пар. – Обезболивающее на столе. Выпьешь, когда сделаешь пару глотков.

Нил послушно опустился на мягкие подушки, уткнувшись лицом в край пледа. Все тело гудело от изнеможения. Адреналин, державший его на ногах последний час, окончательно схлынул, оставив после себя лишь свинцовую тяжесть и всепоглощающую усталость.

Эндрю сел в кресло напротив, вытянув ноги и наблюдая за ним из полумрака. Он снова казался далеким, отстраненным, словно между ними снова выросла невидимая стена. Но эта стена больше не пугала Нила — теперь она стояла не между ними, она закрывала их обоих от внешнего мира.

– Эндрю? – позвал Нил, когда веки уже начали предательски слипаться под действием таблетки.

– Что?

– Те деньги... Их больше нет. Я ничего не смогу тебе заплатить за жилье.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тихим тиканьем настенных часов. Когда Эндрю наконец заговорил, его голос прозвучал тише обычного, растеряв всю привычную колкость:

– Заткнись, Джостен. И спи. Завтра решим, что делать с твоими родителями.

Нил закрыл глаза. Впервые за шестнадцать лет своей жизни, засыпая с кровоточащими ранами под слоем бинтов, он чувствовал себя в абсолютной, несокрушимой безопасности.