Когда смолкает шашака

Степной ветер всегда пахнет одинаково: горькой полынью, горячей пылью и свободой. Но в ту ночь, когда они впервые сидели у одного костра, к привычным запахам примешался едкий дух свежего пороха и стреляных гильз.

Ксанка сидела на перевернутом ящике из-под патронов, поджав колени к груди. Мальчишечья фуражка сползла на затылок, открывая упрямый, чистый лоб и выбившиеся темно-русые прядки. Она чистила затвор трехлинейки ветошью, смоченной в керосине, и делала вид, что совершенно не замечает смуглого, черноглазого паренька, который примостился на расседланном войлоке напротив.

Яшка вертел в тонких, чутких пальцах сухую травинку. Его цыганская улыбка — ослепительная, чуть дерзкая — то и дело вспыхивала в багровых отблесках догорающих углей.

– И долго ты на меня волчонком смотреть будешь, Ксана? – не выдержал он, щурясь от дыма.

– Я на всех одинаково смотрю, – отрезала девочка, не поднимая глаз. – На тех, с кем в разведку ходить приходится. А ты пока только коней уводить горазд.

Яшка тихо, гортанно рассмеялся, откинувшись на спину и заложив руки за голову.

– Коней уводить — тоже искусство, да еще какое! Любой дурак из пулемета строчить может, а ты попробуй без единого звука увести табун из-под носа у Бурнаша. То-то же.

– Хвастун, – буркнула Ксанка, но уголок ее губ дрогнул.

В ту ночь Данька с Валеркой спали крепко, умаявшись после долгого конного перехода. А Яшка достал откуда-то из седельной сумы старенькую семиструнную гитару с потертой декой. Он не стал петь во весь голос, чтобы не выдать стоянку дозорам беляков, но тронул струны тихо, почти невесомо. Звук поплыл над сонной степью — тягучий, щемящий, полный такой невыразимой тоски и отчаянной нежности, что у Ксанки замерло дыхание. Она перестала тереть затвор и впервые посмотрела на Яшку по-настоящему — не как на случайного попутчика, а как на человека, в груди которого билось такое же мятежное, не знающее страха сердце.

Яшка поймал ее взгляд, подмигнул и прошептал одними губами:

– Для тебя, Ксаночка.

Она тогда лишь сердито фыркнула и отвернулась, но щеки ее вспыхнули жарче костра.

Потом были бои, свист шашек над головой, пыль каховских дорог и грохот бронепоездов. Было и благословение самого Семена Михайловича Буденного, который, вручая красные шаровары и сверкающую шашку лихому наезднику, звучно объявил:

– Отныне ты, боец, не просто Яшка-цыган. Пишись в полковых списках по-настоящему: Яков Цыганков!

Яшка сиял как начищенный самовар. Первым делом, соскочив с коня после смотра, он подлетел не к Даньке и не к Валерке, а к Ксанке, размахивая новенькой красноармейской книжкой:

– Видала? Цыганков я теперь! Законный гражданин республики! За такого хоть сейчас замуж иди!

– Много чести, – с напускной строгостью бросила Ксанка, но в серых глазах ее плясали озорные искры. – Гражданин Цыганков, а пуговицу на гимнастерке опять потерял. Иди сюда, пришью, горе луковое.

Лечить и штопать Яшку Ксанке приходилось пугающе часто. Бесстрашный до безумия, он лез в самое пекло с такой легкой удалью, будто у него в запасе было по меньшей мере девять жизней.

Осенью девятнадцатого, под Херсоном, их четверка нарвалась на засаду белых казаков. Пули секли ветки кустарника, земля вздымалась фонтанчиками. Ксанка замешкалась у канавы — заклинило намертво затвор винтовки. Один из казаков уже заносил клинок, привстав на стременах, когда Яшка вихрем налетел сбоку, сшиб врага вместе с лошадью и заслонил девушку собой.

Казачья шашка лишь вскользь полоснула его по предплечью, но крови было много.

Вечером в заброшенной мазанке Ксанка промывала ему рану крепким спиртом. Руки ее, обычно такие уверенные на спусковом крючке, заметно подрагивали.

– Ай, жжется, Ксанушка! – притворно зашипел Яшка, кривя губы в усмешке. – Ты со мной как с контрой лютой обращаешься. Помягче нельзя?

– Терпи, герой, – сердито, пряча за этой строгостью подступающие слезы, проговорила она. – Кто тебя просил под саблю лезть? Я бы и сама справилась!

– Не справилась бы, – тихо, без тени хвастовства ответил он и перехватил ее пальцы, державшие окровавленный бинт. – Ты же мне дороже глаз моих, глупая. Как бы я Даньке потом в лицо глядел? Да и зачем мне глаза, если они тебя видеть не смогут?

Ксанка замерла. Запах йода, керосиновой копоти и его горячей кожи кружил голову.

– Дурак ты, Яшка, – дрогнувшим голосом выдохнула она, но руку не отняла. – Отчаянный дурак.

– Зато твой, – шепнул он и легко коснулся губами ее испачканной в саже щеки.

Ксанка не ударила его, не оттолкнула. Лишь закусила губу и торопливо, стараясь не причинить боли, затянула узел повязки.

Годы гражданской войны пролетели словно в лихорадочном сне. Они взрослели на седлах, под грохот канонады. Маленькая стриженая девчонка в папахе и сапогах не по размеру незаметно превратилась в статную, гордую красавицу с точеной талией и глубоким, строгим взглядом.

Яшка замечал это острее всех.

Когда судьба снова собрала их вместе ради секретных заданий ЧК, когда им пришлось охотиться за похищенной короной Российской империи, Яшка не узнавал свою Ксанку. В роскошных интерьерах европейских гостиниц, переодетая в шелковые платья по последней буржуазной моде, она казалась ожившей грезой.

– Ты гляди, Данька, – полушепотом говорил Яшка другу, пока они прятались за колонной, наблюдая за залом, где кружились пары. – Сестра-то твоя... Прямо королева. Настоящая. Ей этой короны и воровать не надо, сама как драгоценность сияет.

– Ты на сестру рот не разевай, – беззлобно ворчал Данька, поправляя галстук-бабочку, который душил его хуже офицерской петли. – Дело сделаем — тогда и любуйся.

Но дело было сделано. Корона вернулась трудовому народу, авантюристы и белогвардейские заговорщики остались ни с чем, а парижский туман сменился ярким, умытым грозой июльским солнцем Москвы.

Война кончилась. Для них всех наступило странное, непривычное время, когда больше не нужно было вскакивать посреди ночи по тревоге, прислушиваться к топоту копыт за окном и чистить оружие перед сном.

В одно из таких мирных воскресений Яшка подкараулил Ксанку у входа в сквер возле Чистых прудов. Он стоял, прислонившись к стволу раскидистой липы: в отутюженной гимнастерке без знаков различия, в начищенных до зеркального блеска хромовых сапогах и с неизменной гитарой за спиной. В руках он держал огромную охапку белой, одуряюще пахнущей черемухи.

Ксанка шла в простом ситцевом платье в мелкий василек, с косой, перекинутой через плечо. Увидев его, она замедлила шаг и улыбнулась той самой, редкой и теплой улыбкой, которая предназначалась только ему.

– Здравствуй, товарищ Цыганков, – сказала она, подойдя ближе. – Опять в дозоре?

– В дозоре, Ксана. Тебя караулю. – Он протянул ей цветы, не сводя с нее темных, горящих глаз. – Вот. В Сокольниках нарвал. Вся в росе еще.

Ксанка уткнулась лицом в прохладные, влажные лепестки, глубоко вздохнула:

– Спасибо, Яша. Красивая какая...

– Не красивее тебя, – не задумываясь, выпалил он, и в голосе его не было привычной шутливости — только чистая, щемящая правда.

Она подняла на него глаза, и на щеках ее снова проступил нежный девичий румянец.

Яшка вдруг посерьезнел. Он снял с плеча ремень гитары, аккуратно прислонил инструмент к лавочке, сунул руку в карман галифе и достал маленькое серебряное кольцо с тонким узором, напоминающим степные травы.

– Я его у старого мастера в Замоскворечье заказал, – тихо сказал Яшка, и Ксанка впервые увидела, как у него дрожат пальцы. – Из серебряного полтинника перековали. Больше у меня ничего нет, Ксаночка. Только сердце мое, шашка в сундуке да имя, что революция дала. Но если пойдешь за меня... Богом клянусь, да хоть всем комсомолом сразу — ни одной слезинки из-за меня не прольешь. Буду беречь тебя пуще жизни.

Ксанка смотрела на колечко на его загрубевшей, покрытой старыми пороховыми шрамами ладони. Перед глазами пронеслись годы: переправы через Днепр, звон гитарных струн в ночи, его спина, заслоняющая ее от белогвардейской пули, его теплая улыбка, спасавшая от отчаяния в самые черные дни.

– А если снова стрелять начнут? – спросила она тихо, заглядывая в самую глубину его цыганских глаз.

– Значит, снова рядом встанем, – твердо ответил Яшка. – Спина к спине. Как всегда.

Она улыбнулась, и глаза ее заблестели от выступивших слезинок.

– Надевай давай, жених. А то передумаю.

Яшка с глухим победным вскриком подхватил ее на руки, закружил прямо посреди аллеи, не обращая внимания на редких прохожих, которые с добрыми улыбками оборачивались на счастливую пару. Черемуховые лепестки дождем посыпались на дорожку.

Свадьбу гуляли шумно, по-гвардейски, в маленьком пригородном саду Данькиного дома.

Столы ломились от простой, но щедрой еды: вареной молодой картошки с укропом, соленых огурцов, домашнего сала, пирогов с капустой и яблоками. Собрались все свои.

Валерка Мещеряков, надевший по такому случаю профессорские круглые очки в тонкой оправе и строгий пиджак, встал с эмалированной кружкой, в которую было налито красное крымское вино.

– Друзья мои! – торжественно начал он, откашлявшись, словно читал лекцию в университете. – С точки зрения исторического материализма и диалектики, союз двух пламенных сердец, закаленных в горниле классовой борьбы, представляет собой непреложный закон гармонии нового общества! Яков, ты обуздал не просто прекрасную девушку, ты соединил свою судьбу с непреклонной революционной стихией!

– Валерка, кончай митинговать! – захохотал Данька, хлопнув друга по плечу так, что очки у того съехали на кончик носа. – Горько кричи, оратор!

– Горько! – хором подхватили гости, среди которых сидели и старые бойцы эскадрона Буденного, приславшие в подарок новобрачным двух великолепных вороных коней.

Яшка повернулся к Ксанке.

Она сидела рядом — в ослепительно белом, сшитом собственными руками платье с кружевным воротничком, с венком из полевых ромашек на голове. Никогда еще она не казалась такой светлой, нежной и недосягаемо прекрасной.

– Горько, Ксанушка, – прошептал Яшка, и в его взгляде смешались благоговение и мальчишеский восторг.

– Сладко сделай, цыган, – тихо ответила она.

Их поцелуй был долгим, пьянящим, пахнущим степным ветром и вином. За столом грянули аплодисменты, послышался одобрительный свист, кто-то выстрелил из нагана в воздух тремя холостыми патронами — в знак салюта новой советской семье.

А потом Данька вынес гитару.

– Ну, Яшка! Твой черед! Не все Валерке стихи читать!

Яшка поднялся, тряхнул кудрями, привычно перекинул шелковый шнур через плечо. Он тронул струны, сначала медленно, проверяя строй, а затем пальцы его взлетели, рассыпая мелкую, звонкую дробь. Мелодия плеснула через край — дикая, вольная, цыганская, но наполненная теперь совершенно новым, ликующим светом.

Он запел, глядя только на нее, на свою Ксанку:

– Ай, да не вечер, да не вечер спозаранку... Выйду в поле, погляжу на Ксанку...

Он пел, и ноги его сами пошли в пляс. Яшка летал по траве вокруг стола, бил ладонями по голенищам блестящих сапог, взвивался в воздух, кружился, не переставая играть и петь. Гости хлопали в ладоши, отбивая бешеный ритм.

Вдруг Ксанка вскочила с места. Сбросив на траву туфельки, она легко, как ласточка, выпорхнула в круг. Подхватив подол белого платья, она пошла навстречу Яшке — плавно, гордо поведя плечами, с вызовом и любовью глядя ему прямо в глаза.

Они плясали посреди цветущего яблоневого сада, освещенные закатным солнцем: бывший беспризорник-цыган, ставший героем Гражданской войны, и отважная девчонка, глядевшая смерти в лицо и сохранившая чистую, непокорную душу.

Ветер тихонько перебирал струны гитары, оставленной на лавке, качал ветви черемухи и нес над землей обещание долгого, трудного, но бесконечно счастливого мира.