?

Воздух в коридоре пах старой краской, сыростью и бессмысленным ожиданием. Нил стоял перед дверью, неловко переминаясь с ноги на ногу в своих стоптанных кроссовках. На нем была дурацкая бесформенная толстовка, рукава которой закрывали пальцы почти целиком. Шестнадцать лет — возраст, когда мир вокруг кажется либо слишком враждебным, либо до боли хрупким. Для Нила мир сужался до одного человека, стоявшего по ту сторону порога.

Эндрю держал пальцы на дверной ручке так крепко, что побелели костяшки. Взгляд его янтарных глаз был мутным, словно затянутым ледяной коркой, за которой скрывалось нечто страшное, неподъемное и болезненное.

– Эндрю, пошли, – тихо повторил Нил, дернув уголком губ в робкой попытке улыбнуться. – Мы же договаривались. Просто прогуляемся до заправки. Ты хотел шоколадное мороженое, помнишь?

Внутри у Эндрю все сжалось в тугой, пульсирующий узел. Ему было восемнадцать, и он ненавидел то, что происходило с ним в присутствии этого тощего рыжего мальчишки. Ненавидел тепло, которое разливалось под ребрами каждый раз, когда Нил смотрел на него снизу вверх — с этим безропотным, безумным доверием. Это чувство было неправильным. Оно делало его уязвимым, слабым, превращало выстроенные годами бетонные стены в труху. Любовь казалась Эндрю смертельной болезнью, ядом, от которого не существовало противоядия, кроме одного — вырезать очаг заражения собственными руками.

– Я никуда с тобой не пойду, – глухо произнес Эндрю. Голос прозвучал ровно, словно он зачитывал чужой приговор.

– Перестань, – Нил сделал шаг вперед, сокращая дистанцию. – Что опять случилось? Если ты не в настроении, мы можем просто посидеть на крыше. Можем молчать. Я не буду задавать вопросов.

– Нил.

Это прозвучало как щелчок взводимого курка. Нил замер, вскинув ясные голубые глаза.

– Ты тупой или только притворяешься? – Эндрю оперся плечом о косяк, лениво скользя взглядом по лицу подростка, хотя внутри все выгорало дотла от необходимости произносить эти слова. – Мне надоело. Я не твоя нянька и не твой защитник. Мне плевать, куда ты идешь и чем дышишь. Нам вообще лучше перестать общаться. Забудь дорогу к этой двери.

Лицо Нила вытянулось. Цвет мгновенно сошел с его щек, оставив лишь пугающую, бумажную бледность. Губы дрогнули, но он упрямо сжал их, пытаясь разглядеть хоть каплю привычного сарказма или скрытой насмешки на лице старшего. Там ничего не было. Только мертвая, непроницаемая маска.

– Ты врешь, – выдохнул Нил, и в его голосе надломилась та самая связующая нить, на которой держался весь его маленький, шаткий мир. – Мы же друзья. Ты сам говорил, что…

– Я никогда ничего тебе не обещал, Джостен, – перебил Эндрю, и каждое слово падало между ними тяжелым булыжником. – Исчезни.

Дверь захлопнулась с глухим, окончательным стуком. Замок щелкнул.

Эндрю остался стоять в темноте прихожей, прижавшись лбом к холодному дереву. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание сбилось, словно он только что пробежал марафон по раскаленным углям. Пальцы дрожали. Он засунул руки в карманы джинсов, сжимая их в кулаки так сильно, что короткие ногти впились в ладони. «Так будет лучше, – повторял он про себя, глуша вой собственного сердца. – Так он будет в безопасности. От меня. От всего этого дерьма».

По ту сторону двери Нил постоял еще несколько секунд, глядя на облупившуюся серую краску. Затем медленно отступил назад.

В подъезде было темно и пусто. Нил спустился по ступенькам, толкнул тяжелую входную дверь и вышел на улицу. Вечерний воздух обжег легкие холодом. Начинался мелкий, липкий дождь, асфальт блестел в свете редких фонарей, отражая желтые и красные огни далекого проспекта.

Пальцы Нила машинально нашарили в кармане куртки старые проводные наушники. Он вставил их в уши, включил музыку на телефоне и выкрутил громкость на максимум. Грохот тяжелых гитарных риффов и оглушительный шум ударных заполнили черепную коробку, вытесняя звенящую тишину, которую оставил после себя Эндрю. Нил натянул капюшон глубже на глаза. Мир вокруг смазался в нечеткие серые пятна. В груди саднило так, будто ему живьем вырвали кусок плоти. Шестнадцать лет — слишком мало, чтобы понимать, как жить дальше, когда единственный человек, державший тебя на плаву, отталкивает тебя в бездну.

Он шел на автопилоте, не глядя по сторонам. Мысли крутились вокруг одного: почему? Что он сделал не так? Почему Эндрю закрыл дверь?

Пешеходный переход на перекрестке с улицей Милл-стрит мигал желтым. Нил даже не посмотрел на дорогу. Музыка орала в ушах, заглушая мир, заглушая здравый смысл, заглушая рев мощного двигателя тяжелого внедорожника, несшегося на превышенной скорости сквозь морось и туман.

Водитель слишком поздно заметил хрупкую фигуру в темной толстовке.

Визг тормозов Нил так и не услышал.

Удар был чудовищной силы. Металл смял податливое человеческое тело с глухим, чавкающим звуком. Нила подбросило в воздух, перекрутило и швырнуло вперед — на четыре метра от капота, прямо на мокрый, безжалостный асфальт. Телефон вылетел из кармана, экран разбился в паутину, но один наушник, чудом оставшийся в ухе, продолжал надрывно хрипеть музыкой в такт хлещущей из виска крови.

Тело дернулось один раз и затихло. Вокруг мгновенно растеклась темная, блестящая под фонарями лужа.

---

Эндрю узнал об этом в три часа ночи.

Телефонный звонок от Ваймака разорвал тишину комнаты, где Эндрю все так же сидел на полу, прислонившись спиной к закрытой двери. Он снял трубку молча. Слушал молча. Голос тренера дрожал, срываясь на хрип:

– Эндрю… Нил. Его сбила машина два часа назад. На Милл-стрит. Скорая не успела.

Эндрю не ответил. Он просто нажал кнопку сброса и опустил руку. Комната не рухнула. Потолок не упал ему на голову. Земля не разверзлась под ногами. Мир продолжал существовать, абсолютно равнодушный к тому, что Нила Джостена больше не было в живых. Внутри Эндрю что-то лопнуло — тонкая, натянутая до предела струна, державшая его человечность. На ее место пришла мертвая, черная пустота. Абсолютный вакуум.

На похоронах шел дождь.

Людей было немного. Кевин стоял в стороне, пряча опухшие от слез глаза за темными очками. Эбби тихо плакала, уткнувшись в плечо тренера. Все вокруг казалось ненастоящим, дурным, затянувшимся спектаклем. Нил лежал в закрытом гробу — повреждения были слишком сильными, чтобы оставлять его открытым. Мальчишку просто заколотили в деревянный ящик и закопали в сырую осеннюю землю на окраине городского кладбища.

Эндрю стоял чуть поодаль, под кроной старого вяза. Черное пальто промокло насквозь, капли воды стекали по его светлому ежику волос, по бледным щекам, но он даже не моргал. Он не проронил ни слова. Не подошел к могиле, не бросил традиционную горсть земли на крышку гроба. Он просто смотрел. Смотрел, как лопаты могильщиков методично засыпают коричневую глину, как исчезает под толщей земли то немногое, ради чего стоило просыпаться по утрам.

– Эндрю, поехали, – тихо позвал Ваймак, когда все закончилось. – Здесь больше нечего делать.

Эндрю не шелохнулся. Он продолжал смотреть на свежий земляной холм, усыпанный дешевыми пластиковыми цветами.

– Эндрю?

– Уезжайте, – голос Миньярда прозвучал сухо и безжизненно.

Они уехали. Эндрю подождал, пока шум моторов окончательно стихнет вдали, а затем развернулся и зашагал к выходу с кладбища. Но он не ушел далеко.

Он вернулся в полночь.

Кладбище тонуло в густом, вязком тумане. Октябрьский ветер пробирал до костей, качая верхушки голых деревьев, похожих на скрюченные пальцы мертвецов. В руках у Эндрю была штыковая лопата, украденная из сарая у заправки. Тяжелые армейские ботинки бесшумно ступали по раскисшей траве.

Он подошел к холму. Цветы полетели в темноту первыми — дешевые лепестки растоптали тяжелые подошвы.

Эндрю воткнул острие лопаты в землю и нажал ногой.

Первый пласт дался легко — глина еще не успела спрессоваться. Но чем глубже он копал, тем тяжелее становилась земля, напитавшаяся дождевой водой. Мышцы рук горели, дыхание вырывалось из легких сиплыми, рваными клубами пара. Мокрый свитер прилип к спине, ладони покрылись мозолями, которые вскоре лопнули, окрашивая черенок лопаты скользкой кровью.

Он не чувствовал боли. Он вообще ничего не чувствовал, кроме маниакальной, первобытной потребности добраться до цели. Мысль билась в висках молотом: «Быстрее. Быстрее. Он там один. Он задыхается. Ему холодно». Разум услужливо напоминал, что Нил мертв, что его грудная клетка раздроблена, а череп расколот, но эта рациональная часть Эндрю была сожжена дотла.

Лопата глухо ударилась о дерево.

Звук разрезал ночную тишину. Эндрю замер на дне двухметровой ямы, по колено в жидкой грязи. Он отбросил инструмент в сторону и упал на колени, разгребая остатки влажной земли голыми руками. Пальцы соскальзывали с полированной поверхности крышки, ногти крошились, под кожу забивалась черная кладбищенская земля вперемешку с кровью.

Он нащупал стык. Поддел крышку лезвием лопаты, навалился всем весом, используя ее как рычаг. Дерево затрещало. Гвозди со скрежетом поддались, неохотно выпуская свою добычу.

Сорвав крышку, Эндрю на секунду зажмурился. Сердце в груди забилось так яростно, словно хотело пробить ребра.

В гробу пахло не цветами. Пахло формалином, сыростью и безнадежностью.

Нил лежал неподвижно, уложенный на белую атласную ткань. Его одели в чистую одежду, лицо загримировали, пытаясь скрыть страшные гематомы и швы, но никакой грим не мог вернуть коже теплоту жизни. Она была синевато-серой, восковой, пугающе гладкой. Рыжие волосы были аккуратно зачесаны назад — Эндрю ненавидел, когда их так укладывали, Нил всегда носил беспорядок на голове.

– Идиот, – сорвалось с потрескавшихся губ Эндрю. Это был шепот, почти беззвучный, дрожащий. – Какой же ты идиот.

Эндрю перегнулся через край гроба, запустил руки под холодную спину и колени Нила и потянул на себя. Тело было тяжелым, закоченевшим, чужим в этой неестественной неподвижности. Но Эндрю не отступил. Сдавленно зарычав от напряжения, он вытащил тело из деревянного плена, усадил его к себе на колени и сам опустился на дно разрытой могилы, прислонившись спиной к земляной стене ямы.

Он обхватил Нила руками, прижимая к себе так сильно, как никогда не позволял себе при его жизни.

Ледяной лоб Нила уткнулся Эндрю в шею. От этого прикосновения по коже пробежал мороз, но Эндрю лишь крепче стиснул пальцы на промокшей ткани чужой куртки. Он натянул полы своего пальто, пытаясь укрыть мертвого мальчика, словно все еще можно было согреть эту остывшую плоть.

– Зачем ты надел эти гребаные наушники? – заговорил Эндрю в темноту, утыкаясь носом в мокрые медные пряди. Они пахли дождем и землей, но под этим все еще едва уловимо теплился запах Нила — пыль, сигареты и старая бумага. – Зачем ты пошел туда? Я же просто… я просто сказал тебе уйти. Ты должен был разозлиться. Ты должен был послать меня к черту, бросить в меня чем-нибудь, разбить чертово окно, но не уходить вот так.

Ответа не было. Только мерный шелест дождя наверху, где-то за пределами их глубокой могилы.

– Я ненавидел тебя за то, что ты смотрел на меня так, будто я что-то значу, – шептал Эндрю, и его пальцы зарылись в неподвижные рыжие волосы. Слезы, которые он так долго сдерживал, наконец обожгли глаза, смешиваясь с дождевой водой и грязью на его щеках. – Ты понимаешь это, Джостен? Я ненавидел себя рядом с тобой. Потому что мне хотелось подойти ближе. Мне хотелось содрать с себя всю эту броню и сказать тебе, что ты — единственное, что держит меня в этом чертовом мире. А я закрыл дверь. Я, блядь, закрыл эту дверь перед твоим носом.

Он прижал холодную щеку Нила к своей горящей щеке. Губы нащупали неподвижный висок, оставляя на бледной коже лихорадочные, отчаянные поцелуи. Эндрю целовал закрытые веки, разбитую бровь, холодный кончик носа. Он отдавал мертвому телу всю ту нежность, которую годами прятал под слоями ненависти, сарказма и агрессии. Каждое невысказанное слово, каждое неслучившееся признание вырывалось наружу судорожными, рваными всхлипами, которые тонули в ткани мертвой одежды.

– Прости меня, – давился воздухом Эндрю, качая застывшее тело в своих объятиях, словно ребенка. – Прости меня, Нил. Пожалуйста. Пожалуйста, вернись. Я пойду с тобой на эту гребаную заправку. Я куплю тебе весь этот чертов магазин. Только открой глаза. Открой свои тупые голубые глаза, Джостен…

Но Нил молчал. Его голова бессильно запрокидывалась, руки безжизненно свисали вдоль тела, пальцы были холодными, как речной лед. Он больше не мог ответить. Не мог улыбнуться своей кривой, затравленной улыбкой. Не мог сказать: «Все в порядке, Эндрю, я здесь».

Эндрю держал его всю ночь.

Время перестало иметь значение. Мир вокруг сжался до размеров этой земляной ямы, где пахло смертью и запоздалым раскаянием. Эндрю не чувствовал, как затекли его ноги, как холод земли пробирался сквозь джинсы к костям, как ледяные капли падали на макушку. Он просто дышал в унисон с тишиной, баюкая мертвого мальчика, которого любил больше собственной жизни и которого сам же толкнул под колеса мчащегося грузовика своим трусливым, омерзительным страхом.

Он держал его крепко, защищая от всего мира, словно эта ночь могла длиться вечно.

Но ночь не была вечной.

Сквозь густые ветви кладбищенских деревьев начал пробиваться блеклый, сизый свет. Небо на востоке окрасилось в цвет заветренной стали. Дождь почти прекратился, сменившись промозглым, плотным туманом, который медленно сползал в яму, окутывая переплетенные тела белым саваном.

Наступал первый рассвет нового дня. Рассвет, в котором Нилу Джостену навсегда останется шестнадцать.

Эндрю поднял голову и посмотрел на серое, равнодушное небо. Его лицо было бледным, глаза — пустыми и высохшими от слез, черты лица заострились, превратившись в камень. Он перевел взгляд на лицо Нила, освещенное первыми утренними лучами. В неверном свете мальчик казался просто спящим, уставшим после долгой дороги.

Эндрю медленно, благоговейно коснулся сухими губами холодных, посиневших губ Нила. Это был их первый и последний поцелуй. Он пах формалином, дождем и вечной разлукой.

– Спи, – тихо произнес Эндрю, проводя окровавленным пальцем по неподвижной скуле. – Я не уйду. Я больше никогда не закрою перед тобой дверь.

Он остался сидеть на дне разрытой могилы, прижимая к груди остывшее тело своего единственного друга, и смотрел, как утро медленно стирает с земли последние тени ушедшей ночи.