Криша

Я Субин. Мне едва исполнилось двадцать два, и, наверное, на этом любые красивые слова о моей жизни можно было бы закончить.

Это не романтическая сказка со счастливым финалом. Как бы отчаянно мне ни хотелось верить в обратное, реальность оказалась куда более жестокой. Сейчас мне просто больно. Каждую секунду, с каждым ударом пульса где-то под ключицей расплывается тупая, ноющая тяжесть. Мое сердце замирает каждый раз, когда я слышу его шаги или ловлю знакомый запах, но между нами ничего не получилось. Я сам все разрушил. Или, может быть, мы даже толком не встречались? Я уже ничего не понимаю. Моя память превратилась в спутанный клубок из вины, чужих обид и невыносимой тоски.

В обычной жизни я совершенно другой. Рост под метр девяносто, факультет журналистики в престижном американском университете, обеспеченная семья с собственным бизнесом, где мне никогда ни в чем не отказывали. Друзья привыкли видеть меня громким, улыбчивым парнем с глубокими ямочками на щеках. Я люблю свободу: безразмерные худи, широкие мешковатые штаны, старые стоптанные кеды, которые никак не вяжутся со статусом наследника крупной компании. Я чувствую себя уверенно среди университетских дебатов, в шумных редакциях и на улицах ночного мегаполиса.

Но стоит появиться ему, как вся моя уверенность рассыпается в прах. Рядом с ним я становлюсь маленьким, неловким и бесконечно сомневающимся в себе мальчишкой.

Его зовут Пак Богом. Ему тридцать два. Он ведущий хирург, человек, о семье которого в высшем обществе слагают легенды. Его родители владеют сетью крупнейших частных клиник, терминалами в международных аэропортах и благотворительными фондами, но при этом остаются поразительно добрыми и открытыми людьми. Сам Богом — это воплощение искренности и благородства. Мужчина, которого в современном мире просто невозможно найти: внимательный, спокойный, невероятно красивый той взрослой, отточенной красотой, от которой перехватывает дыхание.

И я умудрился буквально свалиться ему под колеса.

Это произошло почти полгода назад. Был промозглый осенний вечер, дождь заливал асфальт, а я шел через перекресток, уткнувшись в экран смартфона. Я вычитывал черновик статьи для студенческой газеты, слушал музыку в огромных наушниках и совершенно выпал из реальности. Я не заметил ни красного сигнала светофора, ни мокрой дороги, ни черного представительского седана, плавно выезжавшего из-за поворота.

Визг тормозов врезался в память навсегда. Машина остановилась буквально в полуметре от моих коленей. От резкого испуга я выронил телефон в лужу, оступился и чуть не упал прямо на мокрый капот.

Сердце колотилось в горле, когда водительская дверь распахнулась. Я ожидал криков, отборных проклятий, но вместо этого передо мной появился мужчина в расстегнутом пальто и белоснежной рубашке. Его темные волосы слегка промокли, а во взгляде читался не гнев, а неподдельный, почти испуганный трепет.

– Боже мой, парень, ты цел? – Его голос прозвучал бархатно и глубоко, разрезая шум ливня. – Ничего не повредил?

– Я… я в порядке, простите, – пролепетал я тогда, чувствуя, как горят щеки. – Это я не смотрел по сторонам.

Он не уехал, пока не убедился, что у меня целы ноги, поднял мой разбитый телефон и настоял на том, чтобы отвезти меня домой. В тот вечер в салоне его машины пахло сухим кедром, хорошим кофе и стерильной чистотой. Богом улыбался — открыто, искренне, без тени высокомерия, и в ту самую минуту во мне что-то непоправимо надломилось. Я влюбился с первого взгляда, слепо и бесповоротно.

Какое-то время мы общались. Он звал меня на ужины после своих тяжелых дежурств, слушал мои глупые студенческие истории, смеялся над моими шутками. Когда он смотрел на меня, мир вокруг терял резкость. Но чем ближе мы становились, тем сильнее меня сжирал липкий, мерзкий страх.

Кто он, и кто я? Успешный взрослый хирург, спасающий жизни, выросший среди роскоши и аристократических манер, и я — студент, прячущийся в безразмерных футболках, неуклюжий, не умеющий держать эмоции при себе. Я начал сомневаться в каждом его слове. Мне казалось, что для него это просто забава, снисхождение, жалость к нелепому мальчишке с обочины дороги. Я закрывался, огрызался, когда он пытался проявить заботу, и в конце концов однажды наговорил ему чудовищных, несправедливых вещей. Я обвинил его в неискренности. Сказал, что мы из разных миров, что он просто играет со мной от скуки.

Богом тогда посмотрел на меня с такой болью, что у меня до сих пор стынет кровь в жилах. Он не стал спорить. Он просто тихо сказал:

– Если ты и правда так думаешь о нас, Субин, нам лучше остановиться.

И остановился. Навсегда.

Он удалил меня из всех социальных сетей. Заблокировал мой номер. Вычеркнул из своей жизни так методично и аккуратно, будто сделал точный хирургический разрез, удалив воспаленный орган.

Я думал, что сойду с ума. Я хотел упасть на колени, вымолить прощение, объяснить, что все мои слова были лишь глупой защитной реакцией, порожденной паническим страхом быть отвергнутым. Но гордость и стыд сковали меня по рукам и ногам.

Самой извращенной насмешкой судьбы стало то, что перестать видеть его я не мог физически. Мой дом — современный жилой комплекс с зеркальными лифтами и консьержем. А тремя этажами выше меня, на двадцать пятом, живет старший ординатор и лучший друг Богома.

Они дружат со времен стажировки. И Богом бывает здесь пугающе часто.

Каждый вход в холл первого этажа для меня превратился в русскую рулетку. Я втягивал голову в плечи, натягивал капюшон своей широкой толстовки по самые брови и старался стать невидимкой.

Сегодня был как раз такой день. Снаружи хлестал холодный ноябрьский ветер, я промок до нитки, пока бежал от университетского кампуса. На мне были мокрые мешковатые джинсы, потертые синие кеды, а в руках — тяжелый рюкзак с ноутбуком. Я нажал кнопку вызова лифта, мечтая только об одном: добраться до двадцать второго этажа, залезть под горячий душ и попытаться заглушить звенящую пустоту в голове.

Двери лифта мягко разъехались в стороны.

Я шагнул внутрь, поднимая взгляд, и дыхание мгновенно застряло в горле.

Богом стоял у дальней зеркальной стенки.

Время словно замедлило свой ход, превратившись в густую, удушливую смолу. На нем не было пальто — видимо, оставил наверху у друга. Он был в классических темно-серых брюках и идеально отглаженной светло-голубой рубашке с расстегнутым воротом и аккуратно подвернутыми до локтей рукавами. Тонкие запястья, дорогие часы с кожаным ремешком, идеальная линия челюсти. Он пах все тем же сводящим с ума кедром и холодным дождем. Мужчина из рекламы, сошедший со страниц глянца, недосягаемый и совершенный.

И я. Нескладный, мокрый, с взъерошенными волосами и красным от холода носом.

Наши взгляды встретились в зеркале. На долю секунды в его глазах мелькнула искра — глубокая, темная, словно отголосок застарелой раны, но уже в следующее мгновение черты его лица ожесточились. Богом отвел глаза, сжав губы в тонкую, жесткую линию. Он злился. Я физически ощущал исходящие от него волны холода и раздражения.

Двери лифта закрылись с тихим шелестом, отрезая нас от остального мира. Кабина плавно тронулась вверх.

Я забился в противоположный угол, вцепившись побелевшими пальцами в лямки рюкзака. Мне было так стыдно, что щеки мгновенно вспыхнули пунцовым, а к глазам предательски подступили горячие слезы. Я опустил голову, уставившись на мыски своих мокрых кед, изо всех сил приказывая себе не реветь. Только не здесь. Только не при нем.

– Ты промочил ноги, – внезапно раздался негромкий голос.

От неожиданности я вздрогнул. Голос Богома звучал сухо, почти официально, без привычного тепла, но в нем пробивалась едва уловимая хрипота.

Я судорожно сглотнул, не решаясь поднять взгляд. Горло пересохло.

– Это… ничего страшного, хён, – пробормотал я, и голос мой предательски дрогнул на последнем слоге. Слово «хён» вырвалось по старой памяти, само собой, и повисло в воздухе тяжелым грузом.

Богом шумно выдохнул сквозь зубы. Я слышал, как он слегка переступил с ноги на ногу.

– Ты всегда так беспечен, – произнес он, и в тоне его сквозила горечь. – На дороге не смотришь по сторонам. В мороз ходишь без куртки. Думаешь, молодость спасет от воспаления легких?

– Я в порядке, правда, – прошептал я, чувствуя, как первая слезинка все-таки сорвалась с ресниц и покатилась по щеке. Я быстро смахнул ее рукавом худи, надеясь, что он не заметил в зеркале.

Но Богом заметил. Он всегда все замечал — профессия сделала его чертовски наблюдательным.

– Перестань, – жестче сказал он.

– Что перестать? – выдавил я, поднимая на него глаза, полные непролитой влаги.

Богом повернулся ко мне корпусом. Руки были спрятаны в карманах брюк. Он выглядел таким уставшим — под глазами залегли тени после тяжелой смены, но даже эта усталость делала его благородное лицо только притягательнее.

– Перестань прятаться по углам и делать вид, что ты жертва, Субин. – В его взгляде вспыхнуло то самое пламя, которое он так долго держал под замком. – Ты сам выстроил эту стену. Ты решил за нас обоих, что я лжец, а наши чувства — фальшивка. А теперь стоишь здесь и плачешь, словно это я бросил тебя на той улице.

Каждое его слово падало на меня раскаленным свинцом. Он имел полное право злиться. Он имел право ненавидеть меня.

– Я испугался! – вырвалось у меня громче, чем я планировал. Лифт мерно гудел, цифры этажей сменялись слишком медленно: двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый. – Ты не понимаешь… Ты идеальный, Богом. Ты взрослый, тебя все уважают, твоя семья меняет этот мир, а я… я просто глупый ребенок в дурацких шмотках! Я каждый день ждал, когда тебе станет со мной скучно. Я думал, что если я сделаю больно первым, то мне потом не будет так страшно умирать, когда ты уйдешь!

Тишина обрушилась на нас после моей вспышки. Я тяжело дышал, пряча лицо в ладонях. Слез сдержать уже не получалось — они текли по моим пальцам, горячие и позорные. Я вывернул душу наизнанку прямо посреди чужого лифта, окончательно растоптав остатки собственной гордости.

Шорох ткани. Шаги.

Я замер, боясь пошевелиться. Запах кедра стал невыносимо близким.

Осторожные, прохладные пальцы коснулись моих запястий. Богом мягко, но настойчиво отвел мои руки от лица. Его прикосновение обожгло кожу.

Он стоял вплотную. Настолько близко, что я видел крошечную родинку возле его виска и мелкие складочки усталости в уголках глаз. Вся его напускная злость испарилась, оставив лишь бездонную, выматывающую печаль.

– Глупый, – тихо сказал он. Его большой палец аккуратно стер мокрую дорожку с моей щеки. Движение было таким естественным и бережным, что мое сердце пропустило сразу несколько ударов. – Какой же ты еще глупый мальчишка, Чхве Субин. Разве я хоть раз дал тебе повод усомниться в себе? Разве для того, чтобы любить человека, нужно сверять баланс на банковских счетах или статус в обществе?

– Я не… я не знал, как с этим справиться, – всхлипнул я, не в силах отвести от него взгляда. – Прости меня. Пожалуйста, прости. Ты удалил меня отовсюду… Я думал, ты больше никогда даже не посмотришь на меня.

Богом горько усмехнулся, опуская руку, но не отступая назад.

– Я удалил тебя, потому что сходил с ума, глядя на твои фотографии, – признался он так тихо, что слова едва перекрывали гул лифтовых тросов. – Потому что хирург с трясущимися руками — это профнепригодность. А у меня они тряслись каждый раз, когда я вспоминал твои слова.

Цифровое табло пискнуло.

Двадцать второй этаж.

Двери начали медленно разъезжаться, впуская в душную кабину прохладный воздух лестничной площадки моего этажа. Я должен был выйти. Это был мой дом. Мое спасение от неловкости.

Я сделал шаг назад, за порог лифта, чувствуя, как невидимая нить между нами натягивается до предела. Богом остался внутри. Он смотрел на меня — прямой, элегантный, в своей безупречной рубашке, держа руку на кнопке удержания дверей.

– И что теперь? – спросил я с замиранием сердца.

Богом посмотрел на мои насквозь промокшие кеды, затем снова поднял глаза к моим, и на мгновение в его взгляде мелькнула та самая теплая, искренняя улыбка, которую я полюбил в первый же вечер.

– Теперь ты пойдешь домой, снимешь эту мокрую обувь и выпьешь горячего чая, – мягко, но непреклонно произнес он. – А через двадцать минут спустишься на первый этаж. Я буду ждать тебя в машине.

– Но… – растерялся я.

– И надень куртку, Субин, – перебил он, и в уголках его глаз впервые за долгое время собрались мягкие морщинки. – Нам нужно очень о многом поговорить. И на этот раз сбежать у тебя не получится.

Двери лифта плавно сомкнулись, скрывая его силуэт.

Я остался стоять на пустой площадке. Сердце колотилось в груди с оглушительной силой, мокрая одежда липла к телу, но внутри, среди выжженного холода последних месяцев, впервые затеплился робкий, ослепительно яркий огонек надежды.