Криша

Я — Субин. Мне двадцать один, и, наверное, на этой простой констатации факта любые красивые слова о моей жизни заканчиваются.

Потому что это ни капли не романтическая история со счастливым концом. Как бы отчаянно мне ни хотелось, чтобы она ею была.

Сейчас мне просто больно. Настолько глухо и тяжело, что порой кажется, будто ребра трещат при каждом вздохе. Стоит мне увидеть его лицо — случайно, мельком, краем глаза, — как сердце с глухим стуком падает куда-то в желудок, замирая в паническом ужасе и бесконечной нежности. Но между нами всё кончено. Точнее, между нами толком ничего и не начиналось, и от этого осознания тошнит еще сильнее. Может быть, мы даже никогда по-настоящему не встречались? Я уже сам перестал понимать грань между тем, что происходило наяву, и тем, что нарисовало мое воспаленное воображение.

Мы познакомились прямо на проезжей части. Банально, глупо, до стыда нелепо. Я всегда был неуклюжим великаном: ростом под метр девяносто, вечно путающийся в собственных длинных ногах, в любимых стоптанных кедах, безразмерных худи и широченных спортивных штанах. В тот день я шел, уткнувшись в экран телефона, листал конспекты по международной журналистике и абсолютно выпал из реальности. Я не заметил светофор, не услышал шум дождя и уж тем более не обратил внимания на приближающуюся черную машину представительского класса.

Визг тормозов вспорол воздух так резко, что я застыл посреди мокрого асфальта, ослепленный светом фар. Бампер остановился буквально в нескольких сантиметрах от моих коленей.

Сердце тогда забилось где-то в горле. А потом хлопнула водительская дверь, и из темноты осеннего вечера шагнул он.

Пак Богом.

Человек, словно сошедший со страниц глянцевых изданий, о которых нам рассказывали на парах медиабизнеса. Тридцать два года, блестящий хирург, чье имя передавали из уст в уста в медицинских кругах, наследник невероятно богатой и влиятельной семьи. Владельцы сети крупнейших клиник и доли в международных авиалиниях — про них в нашей диаспоре ходили настоящие легенды. Но поражало даже не это. Он не накричал на меня. Не стал угрожать полицией или судом за испорченные нервы. Богом выскочил под ледяной дождь в одном тонком кашемировом пальто, накинутом поверх белоснежной рубашки, подбежал ко мне, схватил за плечи и начал взволнованно проверять, цел ли я. Его глаза — невероятно глубокие, теплые, внимательные — смотрели с такой искренней тревогой, от которой у меня перехватило дыхание.

Тогда я впервые почувствовал эту убийственную пропасть между нами. И тогда же погиб.

Мы начали общаться. Он настоял на том, чтобы отвезти меня домой, потом угостил кофе, чтобы унять мою дрожь. Какое-то время я жил словно в сказке, абсолютно опьяненный его добротой и тактичностью. Богом был невероятным: искренним, начитанным, заботливым. Но моя проклятая неуверенность уничтожила всё на корню. Семья моих родителей тоже владела крупным бизнесом, я не был нищим студентом, живущим на стипендию, но рядом с ним я всегда чувствовал себя неуклюжим ребенком. Мальчишкой в мятых широких футболках и кроссовках, который совершенно не умеет вести себя во взрослом мире строгих костюмов, дорогих часов и взвешенных решений.

Я паниковал. Я сомневался в каждом его жесте. Когда он смотрел на меня слишком долго, я думал, что выгляжу смешно. Когда он пытался сократить дистанцию, я испуганно пятился назад, боясь обмануться, боясь стать для него временной забавой или просто странным капризом взрослого мужчины. Я закрывался, нес какую-то чушь, отталкивал его своей дурацкой холодностью, которую натягивал, как броню.

И Богом сдался. Только вот не просто отошел в сторону — он разозлился. По-настоящему, холодно и бесповоротно.

Он оборвал всё в один день. Удалил мой номер, заблокировал меня во всех социальных сетях и мессенджерах, вычеркнул меня из своей жизни с хирургической точностью, будто вырезал ненужную опухоль. И теперь каждый раз, когда я вспоминаю об этом, мне хочется провалиться сквозь землю от жгучего, унизительного стыда. Я сам всё разрушил. Сам виноват.

Самой изощренной пыткой оказалось то, что судьба наотрез отказалась вычеркивать его из моего поля зрения.

Его лучший друг и коллега жил в том же престижном жилом комплексе в центре города, что и я — только тремя этажами выше. И теперь Богом появлялся здесь пугающе часто. Мы регулярно сталкивались в просторном холле или у зеркальных кабин лифтов. Он всегда выглядел безупречно: тяжелые длинные плащи, идеально отглаженные воротнички рубашек, тонкий аромат сандала и дорогой кожи. А я… я даже глаз поднять на него не мог. Когда створки лифта открывались и внутри оказывался Богом, у меня моментально наворачивались слезы. Горло перехватывало спазмом, щеки заливало краской, и я упрямо уставлялся в носки своих кед, молясь, чтобы тросы оборвались прямо сейчас. Он смотрел на меня с нескрываемым, тяжелым раздражением, от которого внутри всё вымораживало дотла.

А сегодняшний день окончательно превратил мою жизнь в пепелище.

Мы завалили экзамен по расследовательской журналистике. Предмет, который вел старый профессор с отвратительной репутацией самодура, ненавидевшего студентов с амбициями. Мой лучший друг Бомгю получил двойку. Мне влепили тройку.

Это был конец. Наш красный диплом, к которому мы с маниакальным упорством шли все четыре года учебы, разлетелся на мелкие осколки. Три недели без сна. Три чертовых недели на одном дешевом растворимом кофе и энергетиках, с красными от недосыпа глазами, среди кипы архивных документов и сотен распечатанных страниц. Мы не жили, мы существовали ради этого гребаного проекта. Нас просто хладнокровно утопили на перекрестном опросе, срезав на вопросах, которых даже не было в утвержденной программе.

– Это несправедливо, – глухо шептал Бомгю, пока мы брели сквозь серый осенний ливень к моему дому. Капли стекали по его мокрым волосам, капюшон толстовки промок насквозь. – Субин, это просто нечестно… Он же специально. Он с самого начала знал, что завалит нас.

– Знаю, Гю. Я знаю, – выдавил я, чувствуя, как внутри ворочается черная, липкая апатия.

У меня не было сил даже на злость. Голова гудела так, словно в виски забивали ржавые гвозди, плечи ломило от тяжести рюкзака, а кроссовки противно хлюпали от воды. Я не мог оставить Бомгю одного в его крошечной съемной студии — в таком состоянии он бы точно наделал глупостей или довел себя до нервного срыва.

– Пойдем ко мне, – позвал я, потянув его за промокший рукав куртки. – Закажем пиццу. Выпьем чего-нибудь крепкого. Плевать на этот диплом. Пересдадим комиссионно, пробьемся. Слышишь? Пойдем.

Бомгю лишь заторможенно кивнул, не поднимая глаз.

Мы ввалились в роскошный стеклянный вестибюль моего дома. Консьерж за стойкой вежливо кивнул, постаравшись тактично проигнорировать наш абсолютно жалкий, помятый вид. С нас на полированный мрамор пола капала вода. Мы подошли к лифтам, я нажал кнопку вызова и тяжело прислонился лбом к холодной металлической панели.

Металлический звон возвестил о прибытии кабины. Двери плавно разъехались в стороны.

Внутри лифта стоял человек.

Мое сердце сделало кульбит и застряло в горле колючей костью.

Пак Богом.

На нем было темно-серое шерстяное пальто, расстегнутое на груди, тонкий графитовый свитер с высоким горлом и темные брюки со стрелками. В руках он держал кожаную папку с медицинскими выписками. Он стоял, слегка склонив голову, и в ту секунду, когда двери открылись, его взгляд медленно переместился на нас.

Воздух в холле мгновенно кончился.

Я замер, чувствуя, как кровь отливает от лица. Боже, только не сегодня. Только не в этот день, когда я раздавлен, уничтожен и выгляжу как бродяга в насквозь сырой, бесформенной одежде.

– Заходите или будете ждать следующий? – голос Богома прозвучал низко, бархатно, но обманчиво сухо. Ни один мускул на его породистом, красивом лице не дрогнул, однако в глубине темных глаз мелькнула опасная, острая искра.

Я сглотнул, не в силах сказать ни слова, но Бомгю рядом со мной просто не выдержал. Он даже не посмотрел на человека внутри. Мой друг шагнул в кабину лифта на негнущихся ногах, забился в дальний угол и внезапно, спрятав лицо в ладонях, глухо и страшно разрыдался.

Это не были тихие, аккуратные слезы. Это был настоящий, прорвавшийся наружу надрыв человека, который три недели держался на пределе человеческих возможностей и сломался.

– Я не могу больше, Субин… – всхлипнул Бомгю, сползая спиной по зеркальной стене лифта и сжимая мокрые пальцы в волосах. – Я три недели не спал… Ради чего? Ради этой твари, которая просто посмеялась нам в лицо? Всё коту под хвост! Вся моя гребаная жизнь коту под хвост!

Я опомнился, торопливо ввалился следом в кабину и нажал кнопку своего этажа. Двери бесшумно закрылись, отрезая нас от остального мира и запирая в стеклянной коробке с человеком, одно присутствие которого сводило меня с ума.

– Тихо, Гю, тише… – я опустился на корточки перед другом, абсолютно забыв о собственной гордости, о грязи, о лужах воды под нашими ногами. Мои руки дрожали, когда я попытался обнять его за вздрагивающие плечи. – Не говори так. Это просто экзамен. Всего лишь одна гребаная оценка. Мы вытащим это, клянусь тебе. Я пойду к декану, я подниму связи отца, если потребуется…

– Мы так устали… – Бомгю плакал навзрыд, судорожно глотая воздух, его била крупная дрожь. – Меня трясет уже сутки. Я не чувствую пальцев, Субин. Нас просто растоптали…

Я прижал его голову к своему плечу, сам едва сдерживая подступающие к горлу рыдания. Вся тяжесть прошедших недель — бессонница, паника, страх перед будущим и непрекращающаяся, ноющая боль от разрыва с Богомом — навалилась на меня бетонной плитой. Слезы обожгли глаза. Я зажмурился, уткнувшись подбородком в мокрую макушку друга, и судорожно выдохнул, пытаясь совладать с дыханием.

Лифт плавно поднимался вверх. На табло мерно сменялись цифры: третий этаж, четвертый, пятый…

– Прекратите эту драму. Оба.

Голос Богома разрезал тишину лифта, подобно скальпелю.

Я вздрогнул всем телом, но головы не поднял. Мне было невыносимо стыдно. Я сидел на полу, мокрый, жалкий, плачущий вместе с другом, в своих дурацких грязных кедах, прямо перед мужчиной, которого любил до безумия и который презирал меня за слабость.

Лифт замер на моем этаже. Двери распахнулись.

– Вставайте, – скомандовал Богом. В его тоне не было привычной ледяной отстраненности — теперь там сквозило странное, глухое напряжение.

Я с трудом поднялся на ноги, потянув за собой всхлипывающего Бомгю. Мой друг едва стоял, шатаясь от нервного истощения.

– Простите, – прошептал я, глядя исключительно в пол, чувствуя, как горячие, предательские слезы всё-таки катятся по моим щекам. – Простите за это… Мы уже выходим.

Я попытался сделать шаг из кабины, волоча Бомгю на себе, но тяжелая, теплая ладонь внезапно легла мне на предплечье, намертво удерживая на месте.

Пальцы Богома сжались сквозь мокрую ткань моей оверсайз-толстовки. Хватка была железной, неоспоримой.

Я замер, боясь пошевелиться. Медленно, преодолевая дикий внутренний страх, я поднял взгляд.

Богом стоял вплотную. Его идеальное пальто теперь касалось моей мокрой одежды. Он не смотрел на Бомгю — его темные, горящие глаза в упор разглядывали мое лицо. Он видел всё: темные круги недосыпа под моими глазами, искусанные в кровь губы, мокрые щеки и абсолютную, неприкрытую безысходность, которую я больше не мог спрятать за напускным безразличием.

В его взгляде больше не было злости. Там плескалось нечто куда более опасное — смесь ярости, подавленной нежности и острой, почти физической боли.

– Какой номер квартиры? – отрывисто спросил он, не разжимая пальцев на моей руке.

– Ч-что?.. – я растерялся, судорожно моргнув.

– Номер квартиры, Субин, – с нажимом повторил он, и мое имя на его губах прозвучало так интимно и горько, что у меня перехватило дыхание. – Ты едва стоишь на ногах. Твой друг сейчас потеряет сознание от гипервентиляции. Ты собираешься тащить его один?

– Я… триста двадцать четыре, – пробормотал я, не понимая, что происходит. – Но вам не нужно… вы же ехали к другу…

– Плевать, куда я ехал, – перебил меня Богом.

Он свободной рукой решительно перехватил Бомгю под локоть, легко взяв на себя большую часть его веса, словно тот ничего не весил, и шагнул из лифта на лестничную площадку, увлекая нас обоих за собой. Двери за нашими спинами тихо закрылись.

– Открывай дверь, – не оборачиваясь, бросил Богом, и в его низком голосе звенели стальные нотки, не терпящие никаких возражений. – Живо. А потом мы с тобой поговорим. Обо всем, от чего ты так усердно бегал.