Ии

Меня зовут Субин, мне двадцать два, и на этом, пожалуй, все красивые слова заканчиваются.

Это не романтическая история о том, как юность встречает зрелость под вспышками уличных фонарей и они держатся за руки до самого рассвета. Мне чертовски хотелось бы, чтобы она была именно такой. До дрожи в пальцах, до глухой боли под ребрами хотелось бы верить, что сказки случаются не только на страницах чужих романов. Но прямо сейчас мне просто больно. Настолько, что каждый вдох кажется ошибкой, словно мои легкие разучились принимать воздух, оставляя лишь удушливую, тяжелую пустоту.

Я люблю его. Это глупое, иррациональное чувство сидит во мне так глубоко, что никакие попытки выжечь его здравым смыслом не помогают. Когда я вижу его, сердце замирает, пропуская сразу несколько ударов, а потом срывается в бешеный, рваный ритм. Но у нас ничего не вышло. Да и могло ли выйти? Я сам все испортил. Или, быть может, мы вообще никогда не встречались по-настоящему? Я уже не знаю. Память путается в полутонах, взглядах и недосказанности, заставляя меня сомневаться в том, что вообще было реальным.

Мы познакомились нелепо, почти трагично. Я всегда был неуклюжим. Тот самый студент факультета журналистики, который идет по мокрому тротуару, натянув на голову капюшон безразмерного худи, уткнувшись в экран телефона и пытаясь отредактировать очередное эссе на ходу. Широкие спортивные штаны, растоптанные белые кеды, сумка через плечо, сползающая при каждом шаге. Моя семья владеет крупным бизнесом в Штатах, они никогда ни в чем мне не отказывали, но я всегда бежал от их глянцевого мира строгих костюмов и светских раутов. Мне было уютно в моих оверсайз-футболках, в кофейнях с дешевым американо, среди исписанных блокнотов. У меня высокий рост, и люди часто говорили, что моя улыбка с ямочками на щеках располагает к себе с первой секунды. Но внутри, там, где рождается уверенность в себе, у меня всегда была зияющая пустота. Особенно когда дело касалось чувств. Рядом с человеком, который мне нравился, вся моя легкость испарялась, уступая место паническому страху оказаться недостаточно хорошим, смешным, неуместным.

И в тот дождливый вечер я просто шагнул на проезжую часть, не глядя на сигнал светофора.

Визг тормозов разрезал вечерний гул улицы так резко, что металл заскрежетал о мокрый асфальт. Черный седан остановился буквально в полуметре от моих коленей. Я застыл на месте, парализованный страхом, выронив телефон прямо в грязную лужу. Дверь распахнулась, и из машины вышел он.

Пак Богом.

Тридцать два года. Молодой, невероятно талантливый хирург, о золотых руках которого в медицинских кругах уже слагали легенды. Мужчина из той редкой породы людей, которых сейчас почти невозможно встретить: безупречно вежливый, поразительно красивый, с мягким, глубоким голосом, в котором не было ни капли высокомерия. Его семья владела сетью частных клиник, долями в международных аэропортах и благотворительными фондами по всему миру. Они были баснословно богаты, но при этом пользовались искренним уважением за свою доброту и щедрость. Богом был идеален.

Вместо того чтобы накричать на меня за безалаберность, он бросился ко мне. Его пальцы — тонкие, сильные, пальцы хирурга — осторожно коснулись моих плеч, проверяя, цел ли я. В его темных глазах не было злости, только неподдельный, искренний ужас за чужую жизнь.

– Ты в порядке? Дыши. Пожалуйста, посмотри на меня, ты не ударился? – повторял он тогда, снимая свой шерстяной шарф и пытаясь укутать мои промокшие плечи.

Честно говоря, именно так все и началось. Я был так пьяняще, ослепительно счастлив в те редкие недели, когда он позволял мне быть рядом. Но мы не были парой. Он был другим. Он был целой вселенной — взрослой, сложной, требующей ответственности, которой у меня не было. Я постоянно боялся. Боялся показаться маленьким мальчиком, боялся, что он просто жалеет меня, боялся своих собственных чувств, которые накрывали меня с головой. И в какой-то момент этот страх вылился в глупую, нервную холодность. Я замкнулся, наговорил глупостей, усомнился в его искренности.

А Богом... Богом не стал терпеть детские капризы. Он отдалился. А затем, когда я попытался все исправить и устроил сумбурную, незрелую сцену, он разозлился по-настоящему. Он удалил меня отовсюду: из мессенджеров, из контактов, заблокировал в социальных сетях. Словно стер меня ластиком из своей идеально выстроенной жизни, оставив меня наедине с собственным стыдом.

Казалось бы, точка поставлена. Большой город должен был поглотить нас обоих. Но судьба обладала садистским чувством юмора: его близкий друг, тоже врач, жил в том же элитном высотном жилом комплексе, что и я, только тремя этажами выше. Мои родители сняли мне здесь квартиру на время учебы, надеясь на безопасность и комфорт, а в итоге это место превратилось в персональный филиал ада.

Я постоянно натыкался на Богома. В просторном мраморном вестибюле, на подземной парковке, у кофейни на первом этаже, но чаще всего — в лифте.

Каждая такая встреча была пыткой. Богом всегда выглядел безукоризненно: дорогие пальто строгого кроя, белоснежные или темно-синие рубашки, идеально начищенная обувь. От него пахло тонким древесным парфюмом с нотами сандала и едва уловимой больничной стерильностью. Когда мы оказывались в одной кабине, я вжимался спиной в зеркальную стену, низко опустив голову, пряча лицо под капюшоном. Мне было стыдно. Жгучий, парализующий стыд заливал щеки краской, а к глазам подступали предательские слезы. Я даже не смел поднять на него взгляд. А он стоял рядом, холодный, подчеркнуто прямой, с плотно сжатыми губами. Я чувствовал, как от него исходит глухое, сдержанное раздражение. Он ненавидел эту вынужденную близость так же сильно, как я задыхался от нее.

Я хотел упасть, раствориться, исчезнуть. Но перестать думать о нем я не мог ни на секунду.

И сегодняшний день стал последней каплей. Тем самым переломным моментом, когда плотина окончательно рухнула, смывая все остатки надежды.

Мы с Ёнджуном завалили профильный экзамен. Тот самый итоговый спецкурс по международной журналистике и этике расследований, от которого зависело все. Мы оба шли на красный диплом. Три недели. Почти двадцать дней мы не спали дольше двух часов в сутки. Моя квартира была завалена исписанными конспектами, распечатками архивов, банками из-под энергетиков и пустыми кофейными стаканчиками. Мы читали до рези в глазах, зубрили прецеденты, спорили о формулировках. Мы выжали себя досуха, отдав этому предмету все силы, что у нас были.

А комиссия нас просто уничтожила. Профессор, невзлюбивший нас еще с середины семестра за слишком смелые темы расследований, с садистским хладнокровием срезал каждый наш аргумент. Придирался к запятым, к источникам пятилетней давности, переворачивал факты с ног на голову.

Итог был чудовищным: Ёнджуну влепили неуд — двойку, без права на мгновенную пересдачу в этом семестре. Мне поставили тройку. Жалостливую, унизительную оценку, которая перечеркнула все четыре года идеальной учебы.

Все пошло коту под хвост. Мечты о красном дипломе, рекомендации на престижную стажировку в Вашингтоне, гранты — все рассыпалось в прах за каких-то сорок минут издевательского опроса.

Когда мы вышли из здания университета, шел ледяной, промозглый дождь. Ёнджун шел молча, глядя перед собой стеклянными глазами, а его пальцы мелко дрожали, сжимая ремень мокрого рюкзака. Я не мог оставить его одного в таком состоянии. Я знал, через какой ад он прошел, чтобы оплачивать этот колледж, как на него давила семья. Я просто взял его под локоть и потащил к себе.

Мы добрались до дома насквозь мокрыми, замерзшими и опустошенными. В холле консьерж приветливо кивнул нам, но ни я, ни Ёнджун не нашли в себе сил даже на слабую полуулыбку. Мы зашли в лифт. Стальные двери мягко сомкнулись, отрезая нас от остального мира, кабина плавно тронулась вверх.

И здесь Ёнджун сломался.

Сначала послышался глухой, прерывистый всхлип. Он прислонился лбом к холодной металлической стенке лифта, а затем медленно сполз вниз, закрывая лицо дрожащими ладонями. Его плечи сотрясались в беззвучных, страшных рыданиях.

– За что, Субин?.. – сквозь слезы, задыхаясь, прошептал он. Его голос срывался, обнажая ту бездну отчаяния, которую он копил в себе все эти адские недели. – Мы же... мы же наизусть все выучили. Я не спал чертовых три недели. Меня трясет от кофеина. Зачем все это было? Чтобы нас втоптали в грязь? Это несправедливо... Господи, это так несправедливо!

Он плакал навзрыд, открывая свою душу, захлебываясь обидой за наш растоптанный труд, за бессонные ночи, за потерянное будущее. Он плакал так, как плачут люди, у которых отобрали последнюю надежду.

А я стоял рядом.

Я не плакал. Мои слезы словно пересохли задолго до этого дня, выжженные стыдом, бессонницей и тоской по человеку, которого я видел только в отражении этих же самых зеркальных панелей. Я просто смотрел в одну точку — на цифровое табло, где монотонно сменялись цифры этажей: четвертый, пятый, шестой...

Внутри меня была абсолютная, звенящая пустота. Никаких слов утешения не приходило на ум. Все фразы вроде «мы справимся» или «это просто оценка» казались дешевой, гнилой фальшивкой. Ничего мы не справимся. Все разрушено. Красный диплом был моей единственной броней, моим оправданием перед самим собой. Я убеждал себя, что остаюсь здесь, в этом чужом городе, в этом здании, где на каждом шагу могу встретить Богома, ради блестящего образования. Ради будущего. Ради того, чтобы доказать: я взрослый, я стою чего-то сам по себе.

Но правда заключалась в другом. Я оставался здесь только из-за него.

Из-за призрачной, мазохистской надежды хоть мельком увидеть знакомый силуэт в длинном темно-сером пальто. Уловить запах сандала в холле. Заглянуть в темные, ставшие чужими глаза и попытаться найти в них хотя бы тень того тепла, с которым он кутал меня в свой шарф на ночной дороге.

Теперь все пропало. Диплома не будет. Гордости больше нет. Есть только вымотанный, сломленный друг у моих ног и бесконечный, давящий груз чужого презрения этажом выше.

Лифт тихо звякнул, приближаясь к моему этажу.

Я медленно опустился на корточки рядом с Ёнджуном, положил тяжелую ладонь на его мокрое от дождя плечо и заглянул в его заплаканные глаза. В моем голосе не было ни злости, ни драмы — только глухая, ледяная решимость человека, которому больше нечего терять.

– Давай, – негромко, но отчетливо произнес я.

Ёнджун шмыгнул носом, непонимающе моргая покрасневшими глазами:

– Что... «давай»?

– Давай заберем документы, – сказал я, и эта мысль впервые за долгие месяцы принесла странное, почти пугающее облегчение. – Подадим на академический отпуск или просто переведемся. Далеко отсюда. В другой штат, в другую страну — плевать. Туда, где нас никто не знает. Где тихо.

Ёнджун замер, глядя на меня с изумлением, сквозь которое медленно пробивалось осознание: я не шутил.

– Ты серьезно? – прошептал он, вытирая рукавом мокрые щеки. – А как же... твоя квартира? Твоя жизнь здесь? Твоя семья?

– Здесь больше ничего нет, Ён, – ответил я, поднимаясь на ноги и протягивая ему руку, чтобы помочь встать. – Вообще ничего.

Двери лифта плавно разъехались в стороны, открывая пустынный коридор моего этажа.

Но выйти мы не успели.

На площадке перед лифтом стоял человек, который, судя по всему, собирался спуститься вниз. Он замер в шаге от открывшихся дверей, держа в руках сложенный черный зонт-трость.

Пак Богом.

На нем было строгое пальто цвета горького шоколада, расстегнутое на верхнюю пуговицу, открывая ворот безупречно выглаженной сорочки. В руке он держал кожаную папку с какими-то документами. Он явно только что спустился по лестнице от своего друга и вызвал лифт.

На мгновение время в коридоре остановилось.

Богом окинул взглядом кабину: сидящего почти на полу, заплаканного Ёнджуна с размазанными по лицу слезами, меня — в мокрой, мешковатой одежде, с кругами под глазами и застывшим, мертвым взглядом. На долю секунды в глубине его темных глаз промелькнуло что-то острое, похожее на шок и давно забытое, пронзительное беспокойство. Его губы дрогнули, приоткрывшись, словно он хотел что-то сказать, сделать шаг вперед, нарушить эту стену молчания, которую сам же воздвиг.

Но я не дал ему этого шанса.

Впервые за все эти месяцы я не опустил глаза. Я не спрятался под капюшон, не покраснел от стыда и не сжался в комок. Я посмотрел ему прямо в лицо. Открыто, прямо и совершенно пусто. Словно передо мной стоял не человек, из-за которого мое сердце ежедневно разрывалось на куски, а всего лишь незнакомец, случайно ожидающий свой этаж.

Я крепко сжал руку Ёнджуна, помогая ему подняться на ноги и опереться на мое плечо.

– Пропустите, пожалуйста, – ровным, бесцветным голосом произнес я на безупречном английском, глядя сквозь Богома.

Он застыл, словно получил пощечину. Тень боли скользнула по его точеному лицу, но он медленно, не говоря ни слова, отступил в сторону, освобождая проход. Его пальцы так сильно сжали рукоять зонта, что костяшки побелели.

Мы с Ёнджуном вышли из лифта, оставив за собой мокрые следы на светлом граните пола. Двери кабины за нашими спинами тихо закрылись, унося Богома вниз.

Я не обернулся. Я довел друга до дверей своей квартиры, повернул ключ в замке и на секунду прижался лбом к холодному дереву.

Решение было принято. Мосты сгорели. И в этой пепельной, ледяной тишине я впервые за очень долгое время смог сделать полный, пусть и горький вдох.