Сын

Кровь на полу гостиной была слишком горячей. Она заливала глаза, стекала по подбородку, пахла медью и сгоревшими внутренностями.

Я попытался сделать вдох, но сломанные ребра лишь глубже вонзились в легкие, вырывая из горла хриплый, булькающий стон. Мои ноги были раздроблены в крошево, руки неестественно вывернуты, разорванные сухожилия больше не повиновались импульсам мозга. Я, Сон Джинву, Теневой Монарх, властитель смерти, стоявший выше богов и владык этого мира, лежал на руинах собственного особняка, раздавленный, словно жалкое насекомое.

Рядом, в нескольких шагах от меня, послышался последний, предсмертный хрип.

Я с трудом повернул голову, оставляя на расколотом паркете темный смазанный след. Ча Хэ Ин. Та, ради которой я отринул всё. Женщина, которой я отдал свое сердце, свою власть и свою слепую заботу. Сейчас она представляла собой чудовищное зрелище. Ее золотистые волосы пропитались грязью и кровью, конечности были оторваны и разбросаны вокруг, а в широко распахнутых, мутных глазах застыл первобытный, животный ужас.

Над нами нависла тень.

Она не подчинялась мне. Она была плотной, осязаемой, пропитанной чистой ненавистью, перед которой меркла даже тьма изначального хаоса. Из этой тени медленно шагнул вперед тот, кто сотворил это.

Шестнадцать лет. Ему было всего шестнадцать.

Сон Юки.

Мой единственный сын.

Он стоял посреди разрухи, высокий, с безупречным атлетическим телосложением, двигаясь с пугающей, смертоносной грацией хищника. Взъерошенные смоляно-черные волосы с коротко выбритыми висками слегка колыхались от сквозняка, гулявшего по разрушенному дому. В мочках ушей тускло поблескивало серебро многочисленных проколов, а по бледной шее, поднимаясь из-под воротника изодранной черной куртки, вились замысловатые черные татуировки, пульсирующие потусторонним светом.

Его лицо было невероятно, неестественно красивым — гладкая фарфоровая кожа, точеные черты, унаследованные от матери, и глаза... Небесно-голубые. Чистые, как морозное зимнее небо, но сейчас в них пылал океан ледяного презрения и старой, взлелеянной годами ненависти. Нижнюю половину его лица на мгновение скрыла призрачная маска из сгустившейся тьмы, но тут же растаяла, открывая искривленные в усмешке губы. В тонких, длинных пальцах вращались короткие клинки из спрессованного мрака.

– Посмотри на себя, – раздался его голос. Он был тихим, бархатным, но от него дрожали сами стены разрушенного дома. – Великий владыка. Грозный монарх. Ты ползаешь у моих ног в собственных испражнениях и крови. Каково это, отец?

Я не мог ответить. Горло забивало кровавой пеной. Боль разрывала сознание, но куда страшнее боли была пустота внутри: моя мана, моя абсолютная сила, перед которой когда-то трепетали армии правителей, была полностью подавлена. Юки не просто превзошел меня. Его ярость перековала силу теней во что-то бесконечно более древнее и безжалостное.

За его спиной колыхались исполинские теневые щупальца, усеянные зубчатыми лезвиями. Они хлестали воздух, разнося в пыль остатки мебели, разбивая зеркала, в которых когда-то отражалась иллюзия моей благополучной жизни.

Мой затуманенный разум судорожно цеплялся за прошлое. Воспоминания вспыхивали перед глазами, как кадры дурного, мучительного кошмара.

Мина. Окумура Мина.

Его мать. Женщина с добрыми глазами и мягкой улыбкой, которую я любил так искренне и просто, как любят смертные люди. Она умерла почти сразу после того, как подарила мне Юки. Ее слабое человеческое тело не выдержало родов ребенка, несшего в себе семя Монарха. Я помнил ее похороны. Помнил тяжесть крошечного свертка в своих руках.

Первые десять лет я жил только ради него.

Юки был моим миром. Я сам кормил его, не подпуская слуг и магов, учил делать первые шаги, читал ему сказки на ночь, оберегая от любого дуновения ветра. Он смеялся, обнимал меня за шею своими маленькими ручонками, смотрел на меня снизу вверх с безграничным обожанием и кричал: «Папа, ты самый сильный!»

Мы были счастливы. Настоящая, нерушимая семья.

А потом в моей жизни снова появилась Ча Хэ Ин.

Она пришла в мой дом, изящная, хрупкая, пахнущая цветами, и я... ослеп. Мое сердце, огрубевшее от бесконечных битв, постыдно дрогнуло. Я впустил ее, и с того дня мир Юки рухнул.

Все мое внимание, вся нежность, все ресурсы без остатка перетекли к Хэ Ин. Капризная, требовательная, ревнивая, она не желала делить меня ни с кем. А я, потерявший рассудок от этой поздней страсти, покорно исполнял любую ее прихоть. Хэ Ин жаловалась, что мальчик слишком шумный — и я приказал переселить Юки в дальнее, холодное крыло особняка. Хэ Ин раздражало присутствие чужого ребенка за обеденным столом — и десятилетний Юки стал есть один, на кухне, тайком от прислуги.

Я стал смотреть на родного сына как на досадную помеху. Как на мусор, который стоит между мной и моим новым, идеальным счастьем. Я помнил его потухший, растерянный взгляд, когда на его одиннадцатый день рождения я даже не зашел к нему, потому что у Хэ Ин разболелась голова, и я весь вечер держал ее за руку.

Шесть лет. Шесть проклятых лет мальчик жил при живом отце словно сирота в приюте.

– Ты бросил меня, – прошептал Юки, медленно приближаясь. Его шаги отдавались в моих висках ударами погребального колокола. – Ты забыл маму. Ты забыл меня. Ты променял нас на эту шлюху.

– Ю... ки... – сдавленно вырвалось из моего разорванного горла.

– Молчи! – рявкнул он, и теневая плеть с глухим ударом опустилась рядом с моей головой, вздымая каменную крошку. – Не смей называть мое имя своим мерзким ртом! Ты позволил ей вытирать об меня ноги. Ты смотрел, как она уничтожает последние вещи моей матери!

Это было правдой. Когда Юки исполнилось шестнадцать, он стал сбегать. Он приходил под утро, пропахший дешевым табаком и уличной выпивкой, покрытый синяками от драк с монстрами в подпольных подземельях. Он бунтовал, пытаясь хоть так докричаться до меня. А что сделал я?

Я отвернулся.

Хэ Ин устроила грандиозную истерику, крича, что боится неблагодарного ублюдка. А затем... она нашла его единственное сокровище. Коллекцию памятных безделушек, писем и фотографий Мины, которые Юки бережно хранил все эти годы. Хэ Ин сожгла их прямо во дворе, заявив, что от этих старых вещей «пахнет падалью и пылью». Когда взбесившийся подросток бросился на нее, я встал между ними. Я ударил своего сына. Я выбил воздух из его легких и вышвырнул вон из дома, защищая покой своей новой жены.

И в тот день что-то внутри него сломалось навсегда. На место сломанной сыновней любви пришла бездна.

– Она думала, что может безнаказанно топтать память о моей матери, – холодно произнес Юки. Он остановился над изуродованным телом Хэ Ин.

Женщина застонала, слабо повернув окровавленную голову, ее губы зашевелились, беззвучно моля о пощаде.

– Нет... Юки, пожалуйста... – попытался взмолиться я, чувствуя, как бессильные слезы смешиваются с кровью на моих щеках. – Не надо...

– Она заслужила это, отец. До последней капли.

Юки даже не посмотрел на нее. Одно небрежное движение пальца — и четыре массивных теневых щупальца, сотканных из чистейшей тьмы, взметнулись вверх. Они вонзились в останки Хэ Ин, вздернули ее тело в воздух и с омерзительным хрустом, чавканьем и треском разорвали ее плоть на части прямо у меня на глазах.

Кровавый дождь окропил разбитые мраморные плиты.

Я закричал, но крик перешел в удушливый кашель. Моя сила, мои преданные тени — Берион, Икрис, Белл — не отвечали на зов. Они не вышли из тени. Юки подавил связь. Он подчинил само понятие Теневого Монарха, забрав корону у отца, который оказался недостоин не только трона, но и звания человека.

Опустив руки, парень подошел ко мне вплотную. Его начищенные армейские ботинки остановились в нескольких дюймах от моего лица. Он присел на корточки.

Его фарфоровое лицо было совершенно спокойным, но в небесно-голубых глазах застыла такая вселенская скорбь и ярость, что мое сердце сжалось от стыда.

– Ты всегда был моим героем, папа, – тихо сказал он. В его голосе не было крика, лишь мертвенный холод склепа. – До десяти лет я молился на тебя. А потом ты превратил мою жизнь в ад. Ты смотрел на меня как на мусор. Помнишь свои слова? «Ты просто обуза, Юки. Не мешай мне жить».

Каждое его слово вонзалось в меня глубже любого клинка. Я помнил. Тьма ослепила меня тогда, я действительно сказал это в пылу ссоры, желая лишь угодить Хэ Ин.

– Теперь ты свободен от обузы, – усмехнулся Юки.

Его рука, окутанная черным пламенем и острыми когтями тьмы, молниеносно метнулась вперед. Пальцы пробили мою грудную клетку так легко, словно мои кости были сухими ветками.

Я захрипел, выгнувшись дугой. Дикая, нечеловеческая агония затопила разум. Юки нащупал внутри мое ядро маны — пылающее сердце Теневого Монарха, средоточие бессмертной силы.

– Ты не заслуживаешь быть моим отцом, – прошептал он прямо мне в ухо.

Рывок.

С влажным звуком он вырвал пульсирующее темно-фиолетовое ядро из моей груди. Нити маны с треском оборвались. Мой мир померк. Краски вокруг стали стремительно выцветать, превращаясь в серый пепел. Сила уходила толчками, оставляя вместо себя лишь ледяное небытие.

Юки сжал пальцы, и мое ядро с хрустальным звоном рассыпалось на мелкие светящиеся искры.

Я умирал. Мое тело остывало на разорванном паркете среди ошметков женщины, ради которой я предал собственного ребенка. Сквозь гаснущее зрение я видел удаляющуюся спину шестнадцатилетнего парня — одинокого, сломленного чудовища, которого я сам породил своей слепотой и бессердечием.

«Прости меня... – беззвучно молили мои пересохшие губы. – Юки... сынок... прости...»

Внезапно время остановилось.

Осколки хрусталя от разбитых окон замерли в воздухе. Кровь перестала капать. Темнота перед глазами дрогнула, и прямо посреди агонии вспыхнуло неоново-синее окно Системы.

Той самой Системы, которая когда-то сделала меня богом, а потом замолчала на долгие годы.

[Внимание. Обнаружено критическое повреждение носителя.] [Жизненные показатели: 0%] [Игрок Сон Джинву, ваша история подошла к трагическому финалу.]

Строки текста сменяли друг друга с мерным механическим перезвоном.

[Желаете ли вы изменить будущее?] [Да / Нет]

Мой угасающий мозг зацепился за эти буквы, как утопающий за лезвие меча.

Изменить? Вернуться? Исправить то, что я разрушил собственными руками?

Я не заслуживал второго шанса. Я заслуживал гореть в самом глубоком круге ада за каждую слезинку моего мальчика, за каждую ночь, которую он провел в одиночестве, глядя на темный потолок и слушая смех из нашей с Хэ Ин спальни. Но мысль о том, что Юки останется в этом мертвом мире монстром, снедаемым собственной ненавистью, была невыносимее любой смерти.

Собрав последние крохи ускользающего сознания, на последнем, судорожном вздохе я мысленно закричал изо всех сил:

«ДА!»

Ослепительная белая вспышка разорвала ткань реальности.

Не было боли. Не было темноты. Только всепоглощающий чистый свет и оглушительный рев пространства, сминаемого вспять вопреки законам мироздания.

---

Я распахнул глаза и резко сел, судорожно хватая ртом воздух.

Руки инстинктивно метнулись к груди — пальцы нащупали мягкую ткань домашней футболки. Кожа под ней была гладкой, целой. Никаких пробитых ребер. Никакой крови. Мое сердце ровно и мерно билось в груди, а мана текла по каналам спокойным, мощным потоком.

– Хэ... – выдохнул я, озираясь по сторонам в диком смятении.

Это была не та разрушенная гостиная.

Я сидел на широкой кровати в залитой утренним солнечным светом спальне. Простая светлая комната, запах свежесваренного кофе, тянущийся откуда-то снизу, и легкий весенний ветерок, колышущий прозрачные занавески на распахнутом окне. Никаких следов Хэ Ин. Никакой роскоши загородного особняка. Это была моя старая квартира, в которой я жил много лет назад.

Внезапно из угла комнаты донеслось тихое, сонное кряхтение.

Мое дыхание перехватило. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с такой силой, словно готово было проломить грудную клетку.

Я медленно, боясь разрушить это видение малейшим шорохом, опустил босые ноги на теплый деревянный пол. Шаг. Еще один. Ноги дрожали, отказываясь держать Теневого Монарха, убивавшего драконов и богов.

В углу, рядом с залитым солнцем окном, стояла деревянная детская люлька.

Я заглянул внутрь.

Там, укутанный в мягкое голубое одеяльце, спал крошечный ребенок. Ему было едва ли больше года. Пухлые розовые щечки, маленькие ручки, сжатые в кулачки у самого подбородка, и редкие, мягкие смоляно-черные волосики, пушившиеся на макушке.

Он сладко посапывал, смешно морща маленький носик во сне. Никаких татуировок. Никакого пирсинга. Никаких ледяных клинков и бездны в небесно-голубых глазах.

Только невинный, хрупкий младенец, чье тепло я когда-то так легко предал.

Слезы обожгли мои глаза. Они хлынули неудержимым потоком, смывая остатки кошмара, смывая годы гордыни и слепоты. Я опустился на колени перед люлькой, уткнувшись лбом в ее деревянный край, и мои плечи затряслись в беззвучных, раздирающих душу рыданиях.

Малыш зашевелился от звука, заворочался и медленно открыл глаза.

Два огромных, чистых, небесно-голубых озерца уставились на меня. В них не было ненависти. В них было только детское удивление и тепло. Увидев мое лицо, крошечный Юки неуклюже выпростал ручку из-под одеяла и потянулся ко мне, призывно загулив:

– Па... па...

Я осторожно, боясь причинить боль, подставил свой палец. Крошечные, слабые пальчики тут же крепко обхватили его.

– Я здесь, – прошептал я сквозь слезы, целуя его крохотную теплую ладошку. – Я здесь, сынок. Я больше никогда тебя не отдам. Никому. Ни за что на свете.

Система дала мне второй шанс. И на этот раз этот мир мог сгореть дотла, небеса могли обрушиться на землю, но никто и ничто больше не встанет между мной и моим сыном.