...

Топ, топ, топ... Идет большая птица, питающаяся падалью.

Осаму Рин ненавидел этот ритм, который невольно отбивал в его голове внутренний голос. Каждый шаг отдавался в коленях тупой, ноющей болью, словно в суставы залили расплавленный свинец, который тут же застыл ледяной коркой. Его резная трость — подарок Миротворца — мерно стучала по полированному полу коридора академии.

Внешне Рин был воплощением меланхоличного изящества. Длинные светлые волосы, перехваченные низким хвостом, янтарные глаза, подчеркнутые густой черной подводкой, и аккуратный черный лак на ногтях. Его часто путали с девушкой, особенно учитывая, что в 10-Г классе парней можно было пересчитать по пальцам одной руки. Но Стервятник, как его называли за глаза (и как он сам предпочитал представляться), не обращал на это внимания. Его причуда «Полная тьма» была его проклятием и его величайшим оружием.

Сегодняшний день обещал быть утомительным. Обмен учениками с Японией — событие громкое, пафосное и, по мнению Рина, излишне шумное. Он свободно владел японским, будучи этническим японцем, выросшим в России, но перспектива налаживать «командный дух» с гостями из 2-А класса Юэй его не прельщала.

На тренировочном полигоне, имитирующем городскую застройку, было многолюдно. Рин стоял чуть в стороне, опираясь на трость, и лениво наблюдал за тем, как японские студенты — шумные, яркие, полные идеализма — обсуждают тактику. Его взгляд встретился с глазами Рыжего, его заместителя и лучшего друга. Рыжий, с его огненным «ежиком» и острыми чертами лица, был полной противоположностью Рина. Панк и гот — классический дуэт, ставший опорой 10-Г.

– Опять кости крутит? – тихо спросил Рыжий, кивнув на трость.

– Как обычно, – отозвался Рин, не меняя выражения лица. – Надеюсь, японцы не рассыплются от первого же столкновения с нашей реальностью.

Жребий был брошен. Рин оказался в команде «злодеев». Состав был, мягко говоря, специфическим: несколько неуверенных в себе первокурсниц и пара ребят, чьи причуды были полезны в быту, но бесполезны в городском бою. Против них — элита из Японии и лучшие ученики их собственного лицея.

– Цель ясна, – проскрежетал голос Ворона, их классного руководителя, через громкоговорители. – У «злодеев» пять точек для закладки бомб. У «героев» — задача их обезвредить или захватить всех противников. Начали.

Спустя десять минут ситуация стала критической. Рин стоял в тени полуразрушенного кирпичного здания. Рация в его ухе шипела и выдавала лишь обрывки панических вскриков. Его команда посыпалась почти сразу. Одну за другой точки перехватывали герои.

– Я один, – произнес Рин в пустоту канала связи, и его голос был пугающе спокойным. – С «бомбами» все плохо. Времени девять минут... Ситуация плачевна.

Он почувствовал, как внутри закипает холодная ярость. Ему запретили действовать в одиночку, твердили о командной работе, о «сдерживании». Но когда на кону стояла честь класса перед этими заносчивыми гостями, правила отходили на второй план.

– Ну что ж... Злодей так злодей. Справимся за четыре минуты, – его янтарные глаза вспыхнули азартным огнем.

В операторской Миротворец, герой номер один, и Ворон переглянулись. Ворон, знавший Рина как облупленного, нахмурился и нажал кнопку связи:

– Стервятник, не перестарайся.

– Да идите нахер... – коротко бросил Рин, отключая канал.

Он отбросил трость. Без нее стоять было больно, но она мешала перемещению. Рин сделал шаг назад, и тень здания поглотила его, словно хищная пасть.

В это время на другой стороне полигона группа «героев» из 2-А и пара девушек из 10-Г праздновали промежуточную победу. У них было три бомбы из пяти, и они были уверены, что последний оставшийся злодей — лишь вопрос времени.

– Мы должны найти его быстро, – говорил Бакуго, искря ладонями. – Где этот блондинчик с палкой?

– Его зовут Рин, – поправила его одна из одноклассниц Осаму, нервно оглядываясь. – И если он остался один, нам всем лучше сгруппироваться. Он... он непредсказуем, когда злится.

Тень под их ногами внезапно удлинилась, хотя солнце не сдвинулось ни на миллиметр.

– Слишком поздно, – прошептал голос прямо над ухом Бакуго.

Рин возник из ниоткуда. Его движения были рваными, неестественно быстрыми. Каждое перемещение через тень стоило ему колоссальных усилий, но сейчас он не чувствовал боли — только ледяной драйв.

Первый удар пришелся точно в солнечное сплетение. Бакуго не успел среагировать, как на его запястьях защелкнулись магнитные наручники. Рин не задерживался. Прыжок в тень — и он уже за спиной следующего.

Это не был бой. Это была зачистка. Рин двигался как призрак, используя каждую щель, каждый угол, каждую складку одежды противников как портал. Он не использовал силу, только инерцию и эффект неожиданности. Девушки из его класса начали паниковать. Они знали: если Стервятник перешел на «полную тьму», он не остановится, пока не выжмет себя досуха.

– Девять человек... восемь... – считал он про себя.

Его тело леденело. Температура падала с каждым прыжком. Перед глазами плыли черные пятна, а суставы, казалось, крошились при каждом движении. Но он продолжал. Последняя «бомба» была установлена на центральной площади за тридцать секунд до конца таймера, когда последний «герой» рухнул на колени, скованный наручниками.

– Время вышло, – объявил Ворон. В его голосе слышалось странное сочетание гордости и глубокого беспокойства. – Злодеи победили.

Рин не слышал поздравлений. Он медленно дошел до ближайшей стены и сполз по ней, тяжело дыша. Иней выступил на его ресницах, а кожа приобрела мертвенно-бледный оттенок. Боль в костях стала такой острой, что приносила странное, мазохистское удовлетворение. Он сделал это. В одиночку.

Через минуту, собрав остатки воли в кулак, он поднялся. Он не мог позволить японцам увидеть свою слабость. Демонстративно ровной походкой, едва заметно припадая на правую ногу, он вышел с поля боя. Трость он подобрал по пути, сжимая ее так сильно, что побелели костяшки.

В медпункте царил хаос. Школьная медсестра в ужасе смотрела на показатели приборов.

– Александр Сергеевич! – крикнула она, когда Ворон вошел в кабинет. – Посмотрите на это! Температура тела — восемнадцать и четыре! Пульс двадцать девять! Он же труп по всем медицинским справочникам!

Рин сидел на кушетке, завернутый в три термоодеяла, и мелко дрожал. Это была машинальная реакция организма, пытающегося согреться. Несмотря на это, его лицо сохраняло хищное, почти надменное спокойствие.

– Я в порядке, – прохрипел он. – Бывало и хуже.

– «Хуже» было три года назад, когда ты чуть не отправился на тот свет после задания с Миротворцем! – рявкнул Ворон, подходя к нему. – Ты идиот, Рин. Ты понимаешь, что ты сделал? Ты снова довел себя до критического состояния ради тренировки!

Рин промолчал. Он вспомнил тот день, когда его температура упала до трех градусов, а пульс почти не прощупывался. Тогда он выжил только чудом. Александр Сергеевич — его классный руководитель и сосед по лестничной клетке — знал об этом, но даже он не знал всей правды о том, как долго Рин восстанавливался втайне от всех.

Его выпустили из медпункта только к вечеру, когда столбик термометра дополз до тридцати градусов. Лицей уже опустел, длинные тени легли на асфальт. Рин стоял у ворот, кутаясь в черное пальто, когда рядом притормозила знакомая машина.

– Садись, – коротко бросил Ворон, открывая дверь.

В салоне пахло табаком и кожей. Они ехали в молчании несколько минут, прежде чем Рин решился заговорить. Его голос звучал ровно, почти мурлыкающе, с той самой интонацией, которую он иногда перенимал у Рыжего, чтобы позлить учителя.

– Будете ругать?

– Да, – сухо ответил мужчина, не отрывая взгляда от дороги. – И выпороть следовало бы, несмотря на то что тебе шестнадцать лет. Ты безответственный мальчишка, Осаму.

– Выпороть, значит... – Рин прикрыл глаза, позволяя себе легкую, нарочито обиженную усмешку. – Я тут стараюсь перед японцами лицом в грязь не упасть, защищаю честь академии, а меня хотят выпороть... Какая несправедливость.

– Поменьше бы ты с Рыжим общался, – проворчал Ворон. – Уже начинаешь перенимать его манеру речи. Это на тебя плохо влияет.

– Ах... Еще и с лучшим другом запрещают общаться... – Рин вздохнул, картинно приложив ладонь к груди. – Что дальше? Домашний арест? Чтение моралей перед сном?

Александр Сергеевич резко ударил по тормозам, останавливая машину на обочине. Он повернулся к подростку, и в его глазах читалась смесь гнева, усталости и чего-то еще, гораздо более глубокого и болезненного.

– Ты хоть понимаешь, что я чувствую, когда вижу тебя в таком состоянии? – тихо спросил он. – Когда ты заходишь в тень и я не знаю, выйдешь ли ты из нее живым? Для тебя это игра, Рин. Для меня — нет.

Он вышел из машины, хлопнув дверью, и закурил, глядя на заходящее солнце. Рин наблюдал за ним через стекло. Он знал, что перегнул палку. Знал, что Александр Сергеевич волнуется о нем больше, чем родной отец-злодей когда-либо мог.

Когда они наконец доехали до дома и поднялись на свой этаж, тишина в подъезде казалась оглушительной. У самой двери квартиры Рина мужчина остановился, собираясь что-то сказать, но юноша не дал ему закончить.

Рин сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и прижался к нему, игнорируя остатки боли в суставах. Он потянул Александра Сергеевича за лацканы пиджака, вовлекая в поцелуй — требовательный и одновременно отчаянный. Это был их способ примирения, их общая тайна, спрятанная за дверями типовых квартир.

Для них это не было чем-то новым или запретным в том смысле, который вкладывало в это общество. Это была связь двух одиночеств, скрепленная холодом тени и жаром чужого дыхания. И в этот момент, в полумраке лестничной клетки, Осаму Рин наконец-то согрелся.