ога

Блеск воронова крыла в сумерках всегда отдавал синевой и серебром, но лишь немногие знали, какой обжигающе горячей была кожа под этим перьевым покровом.

Диаваль помнил каждую ночь. Он помнил холодный мох, превращавшийся под их телами в податливое ложе, и запах полыни, горький, въевшийся в волосы Малефисенты. Годы верности, годы, когда он был всего лишь её глазами, её послушной тенью и голосом разума, сплелись в нечто куда более опасное, чем простая привязанность. Дружба, скрепленная спасением из собачьих зубов и тысячами общих тайн, однажды переломилась. Это случилось не внезапно — скорее, как трещина на льду весенней реки: сначала глухой гул под толщей воды, а затем ошеломляющий, необратимый слом.

Они стали любовниками в грозовую ночь минувшей осени, когда небо над Топями раскалывалось от изумрудных молний. Тогда Малефисента впервые притянула его к себе не властным жестом повелительницы, а судорожным, почти отчаянным движением женщины, уставшей от собственного величия и вечного одиночества.

Диаваль знал каждый изгиб её тела, знал, как прерывисто она дышит, когда его пальцы касаются оснований её исполинских рогов — места самого уязвимого и тайного. Он отдавал ей всё: животную преданность птицы, которая выбирает пару один раз и на всю жизнь, и человеческую, болезненную нежность.

Но наутро фея неизменно надевала свою непроницаемую маску.

– Вставай, Диаваль, – говорила она холодно, не глядя на него, застегивая тяжелую бархатную мантию. – Нам нужно обойти границы.

И он повиновался. Обращался птицей, взмывал в небо, глотая горький ветер, и прятал глухую тоску за хлопаньем смоляных крыльев. Он терпел эту холодность, пока Топи не посетил посол из дальних королевств.

Лорд Адриан, правитель пограничных земель, прибыл с богатыми дарами: расшитыми шелками, тончайшим горным хрусталем и обещаниями вечного мира между людьми и волшебным народом. Он был высок, статен, с безупречной улыбкой человека, привыкшего брать от жизни всё, и золотыми волосами, которые так контрастировали с сумрачной красотой болот.

Хуже всего было то, что Малефисента слушала его.

Она сидела на своем троне из переплетенных корней терновника, опираясь подбородком на унизанную кольцами руку, и на её тонких губах блуждала едва заметная, снисходительная улыбка.

– Мы наслышаны о вашем могуществе, владычица, – сладким голосом разливался Адриан, ступая по ковру из вереска. – Но легенды умалчивают о том, что правительница вересковых пустошей затмевает красотой рассветное солнце.

Диаваль, стоявший за троном в своем привычном человеческом обличье — в черном дорожном камзоле и высоких сапогах, — сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Его птичья природа бунтовала. Внутри всё клокотало: кричало, требовало выклевать наглецу его ясные голубые глаза, содрать кожу с холеного лица.

Малефисента даже не повела бровью.

– Люди редко бывают столь щедры на похвалы, если им ничего не нужно, милорд, – спокойно отозвалась она, но в её голосе не было привычной стали. Она играла в дипломатию. Ей это льстило.

– Мое единственное желание — доказать, что не все сыновья Адама слепы и неблагодарны, – Адриан сделал шаг вперед, нарушая дозволенную границу, и опустился на одно колено, протягивая руку к подолу её платья.

– Диаваль, принеси нашему гостю вина, – бросила фея, не оборачиваясь.

Слова хлестнули его, словно ледяной дождь. «Принеси вина». Словно он был безымянным лакеем. Словно вчера ночью она не выгибалась под его ласками, не шептала его имя в полубреду, впиваясь пальцами в его плечи.

Диаваль не сдвинулся с места. Его черные глаза полыхнули янтарным, нечеловеческим блеском.

– Диаваль? – в голосе Малефисенты прорезалось предупреждение. Она медленно повернула голову, и её зеленый взгляд встретился с его взглядом — полным ярости, боли и затаенного бунта.

– Я полагаю, у посла есть собственные слуги, госпожа, – глухо произнес ворон, и каждое слово упало между ними, как тяжелый камень. – Или его ноги способны служить ему лишь для того, чтобы ползать перед вами на коленях?

В воздухе повисла звенящая, мертвая тишина. Существа Топей, собравшиеся вокруг поляны — болотные эльфы, феи и древесные духи, — замерли в испуге. Никто и никогда не смел говорить с Защитницей в таком тоне.

Лорд Адриан медленно поднялся, оскорбленно вскинув подбородок.

– Кто этот дикарь, моя госпожа? Разве пристало бродяге вмешиваться в речи благородных господ?

– Этот «дикарь», – Диаваль шагнул вперед, отталкивая посла плечом и вставая прямо перед троном, возвышаясь над Малефисентой, – знает цену каждому вздоху в этих землях. А тебе, человек, лучше забрать свои блестящие безделушки и убраться за реку, пока твои кости не стали удобрением для терновника.

– Замолчи! – раздался яростный вскрик Малефисенты.

Зеленое пламя взметнулось вокруг её трона, с треском опаляя траву. Она поднялась во весь свой внушительный рост, и тень от её исполинских рогов накрыла поляну. Глаза её пылали первобытной магией, лицо побелело от гнева. Нарушение порядка, публичное неповиновение перед чужаком — этого её гордость снести не могла.

– Как ты смеешь? – её голос дрожал от сдерживаемой силы. – Ты забыл, кто ты есть? Ты забыл, кому обязан каждой секундой своей жалкой жизни?

Диаваль криво, горько усмехнулся. Сердце в груди рвалось на куски, превращаясь в пепел.

– О, я помню, – произнес он, не отводя взгляда от пылающей зелени её глаз. – Я помню всё слишком хорошо, моя повелительница. Жаль только, что вы обладаете столь короткой памятью.

– Вон, – прошептала она, и этот шепот был страшнее крика. – Все вон!

Магия вырвалась из её посоха круговой волной, сбивая с ног мелких духов и заставляя свиту лорда Адриана в панике пятиться к лесной тропе. Сам посол, побледнев до синевы и забыв о своей изысканной поступи, поспешил скрыться в тумане, бормоча проклятия и молитвы.

Поляна опустела в считанные мгновения. Остались только двое: фея, задыхающаяся от ярости, и ворон в человеческом теле, стоявший неподвижно, словно каменное изваяние.

– Ты опозорил меня, – Малефисента подошла к нему вплотную, и он ощутил исходящий от неё жар смертоносного колдовства. – Перед людьми. Перед моим народом. Ты позволил себе поставить под сомнение мою волю!

– Я спас тебя от лжеца! – сорвался Диаваль, и его маска сдержанности разлетелась в прах. – Ты ослепла, Малефисента? Ты не видишь, как он смотрит на тебя? Он видит не тебя! Он видит трофей! Земли, власть, непокорную тварь, которую можно приручить золотом и сладкими речами!

– Я сама решаю, кто и как на меня смотрит! – выкрикнула она, сжимая посох так, что побелели костяшки. – Ты — моя птица! Мой слуга! Я дала тебе это тело, и я могу забрать его в любое мгновение! Ты будешь гнить на дне болота кормом для червей, если я того пожелаю!

– Так забери! – Диаваль шагнул к ней, сокращая последнее расстояние, грудью наваливаясь на острие её резного посоха. – Преврати меня обратно! Сделай червем, сделай камнем, убей меня! Но не смей… слышишь, не смей делать вид, будто между нами ничего нет!

– Между нами нет ничего, кроме договора! – отчеканила она, но её нижняя губа едва заметно дрогнула.

– Лгунья, – прорычал он.

Диаваль перехватил посох рукой, отводя его в сторону, и другой рукой схватил Малефисенту за затылок, пальцами зарываясь в темные волосы у основания рогов.

Она ахнула от неожиданности, вскинула руку, чтобы ударить его заклятием, но он не дал ей времени. Он впился в её губы яростным, требовательным поцелуем, в котором смешались вкус соли, железа и отчаяния.

Малефисента забилась в его руках, силясь оттолкнуть. Её магия обожгла ему плечо — ткань камзола затлела, кожу пронзила острая боль, но он лишь крепче прижал её к себе, отвечая на сопротивление свирепой, собственнической страстью. Он целовал её так, словно этот поцелуй был последним перед казнью: жестко, глубоко, лишая воздуха и воли к сопротивлению.

– Пусти… – выдохнула она в его губы, но в этом шепоте уже не было приказа.

Её пальцы, только что готовые соткать смертоносное заклятье, вцепились в его плечи — сначала чтобы оттолкнуть, но затем сжались, сминая ткань, притягивая его ближе. Посох с глухим стуком упал на траву, магия развеялась в воздухе искрами.

Гнев между ними не угас — он переродился в слепую, сокрушительную жажду.

Диаваль подхватил её, заставляя отступить к древнему дубу, чья замшелая кора уперлась ей в спину. Она не была слабой, она могла испепелить его одним движением мысли, но вместо этого её дыхание сбилось, превращаясь в судорожные стоны, когда его губы опустились на её шею, прикусывая бледную кожу прямо над ключицей.

– Моя, – хрипел он, расстегивая тяжелые фибулы её платья, нетерпеливо срывая шелк и бархат. – Только моя. Ты отдала мне свое небо, Малефисента. Ты не отдашь его никому другому.

– Дерзкий… безумный зверь… – шептала она, запрокидывая голову, пока его горячие ладони скользили по её талии, по бедрам, заставляя забыть обо всем: о гордости, о троне, об униженном после.

Она сама потянулась к его одежде, разрывая шнуровку его рубахи с нетерпением, свойственным хищникам. Их тела соприкоснулись — огонь и лед, перья и магия, не знающая пощады. Когда Диаваль вошел в нее, Малефисента вскрикнула, вонзая ногти в его исполосованную ожогами спину. Это было грубо, на грани боли, без той осторожной нежности, с которой они крались друг к другу в прошлые ночи. Это была битва, в которой ни один не желал сдаваться, но оба жаждали поражения.

Дерево стонало под их натиском, сухие ветви хрустели под ногами. Движения Диаваля были быстрыми, глубокими, почти жестокими — он выбивал из нее воспоминания о чужих взглядах, стирал чужие комплименты, заставляя её стонать только его имя.

– Скажи это, – требовал он, покрывая поцелуями её скулы, лоб, губы, двигаясь внутри неё в безумном, гипнотическом ритме. – Скажи, кто я для тебя. Слуга? Птица?

Малефисента сжала ноги вокруг его бедер, притягивая его до предела, до той глубины, где стирались грани между двумя существами. Её глаза, вновь засиявшие зеленым, смотрели прямо в его душу.

– Диаваль… – её голос сорвался на высокой, звенящей ноте, когда судорога наслаждения накрыла их обоих, подобно обвалу. – Диаваль… мой…

Она содрогнулась в его объятиях, пряча лицо на его шее, и горячие слезы — редкие, почти невозможные для темной феи — обожгли его кожу. Он кончил мгновением позже, с глухим рычанием уткнувшись в ее распущенные волосы, отдавая ей все свои силы, всю свою жизнь без остатка.

Они долго стояли так, опершись о древний ствол, слушая, как постепенно выравнивается дыхание и как шелестит листва над головой. Мир вокруг них возвращался на круги своя: на болота опускалась прохладная, туманная ночь, где-то в камышах сонно крякнула утка, зажглись первые болотные огоньки.

Диаваль осторожно отстранился, помогая Малефисенте удержать равновесие. Его руки бережно поправили разорванный ворот её платья, пальцы слегка коснулись темнеющего следа от его зубов на её бледной шее.

Гнев ушел, оставив после себя пустоту и ноющую нежность.

– Завтра прибудут гонцы из замка, – тихо сказала фея, не глядя на него, но её рука оставалась на его плече, удерживая, не позволяя отойти ни на шаг. – Будет скандал. Адриан расскажет королю, что владычица болот держит при себе безумного цепного пса, который бросается на послов.

Диаваль опустил голову, виновато касаясь лбом её щеки. Птичья горячность схлынула, уступив место преданности.

– Пусть говорят, – шепнул он. – Если хочешь, я улечу. Скроюсь за дальними горами, чтобы не навлекать на тебя беду.

Малефисента медленно повернулась к нему. В её взгляде больше не было холода — лишь бесконечная, древняя, как сам этот лес, глубина. Она подняла руку и коснулась его лица, очерчивая тонкую линию губ.

– Попробуй только улететь, ворон, – произнесла она, и в её голосе впервые за долгие годы прозвучала неприкрытая, беззащитная правда. – Я переверну все небеса, но найду тебя и вырву твои крылья. Ты никуда от меня не денешься.

Диаваль слабо улыбнулся.

– Я и не собирался, госпожа моя.

Она наклонилась, поднимая с земли свой посох. Камень на его вершине слабо мерцал, откликаясь на тепло её пальцев.

– Обратись, – тихо велела она. – Ночь будет холодной. Мне нужны мои крылья.

Воздух дрогнул, окутывая его фигуру черным вихрем. Через мгновение на плечо феи опустился крупный черный ворон. Он тихо каркнул, потерся тяжелым клювом о её щеку и спрятал голову под крыло, слушая, как под тканью её платья бьется сердце — спокойное, сильное и принадлежащее только ему.