Подарок космо

Настенные часы в форме треснувшего фарфорового чайника отсчитывали секунды с невыносимым, ввинчивающимся в виски скрежетом.

Тик. Так.

Спраут вздрогнул, когда медная стрелка с сухим щелчком перескочила на цифру «четыре». Четыре утра. Или вечера? В душной, пропахшей пережжённой карамелью и засахаренной ванилью кухне время давно утратило свои очертания. Оно стало тягучим, густым и липким, точно патока, забытая на медленном огне.

Он не спал уже сорок восемь часов. Два полных круга земных суток, за которые мир за пределами этой душной комнаты перестал существовать. Перед глазами плавали мутные радужные круги, а в ушах стоял тонкий, навязчивый звон, похожий на песню комара. Стоило на секунду прикрыть веки, как почва под ногами кренилась, увлекая Спраута в черную, вязкую пропасть, откуда не было возврата.

Но спать было нельзя. Ни в коем случае.

– Ещё немного… – прошептал он пересохшими, потрескавшимися губами, даже не узнавая собственный хриплый голос. – Только лепестки. Остались только чертовы лепестки…

Спраут судорожно перевел дыхание. Его длинный бело-розовый шарф, обычно аккуратно повязанный и пахнущий свежей утренней росой, сейчас висел на шее тугой, душной петлей. Концы шарфа были перепачканы мукой, липкими каплями темной глазури и чем-то подозрительно бурым. Пальцы мелко, непрерывно дрожали.

На металлическом разделочном столе высилось нечто невероятное. Это был многоярусный торт, венчаемый хрупкой, почти невесомой беседкой из прозрачного сахарного стекла. Внутри этой сахарной сферы застыли две миниатюрные фигурки, вылепленные из марципана вручную: маленький рулет в белоснежной кофте и яркая клубника с полосатым шарфом. Они держались за руки посреди поляны из сахарных незабудок.

Это был подарок. Сюрприз для Космо.

Космо был центром этой маленькой вселенной. Мягкий, светлый, пахнущий корицей и свежеиспеченным бисквитом, он заслуживал всего самого лучшего. Самого чистого. Самого совершенного. В последнее время Космо грустил, пряча усталые глаза за фальшивой улыбкой, и Спраут просто не мог этого вынести. Сердце сжималось от одной мысли о том, что его лучший друг чувствует себя одиноким или забытым. Спраут поклялся, что создаст шедевр, который заставит Космо сиять так же ярко, как в их первые дни.

Но совершенство требовало жертв.

Рука дернулась. Острый кулинарный резец соскользнул с тончайшей пластинки застывающего сиропа, разрезая не сахар, а плоть.

Спраут тихо, сдавленно зашипел сквозь зубы. Лезвие глубоко вошло в основание большого пальца, распоров нежную алую кожицу. Из раны тут же лениво, густо засочился сок — яркий, рубиновый, пахнущий спелой лесной земляникой и железом.

Он даже не отдернул руку сразу. Секунду или две он просто смотрел, как красная капля наливается тяжестью, как она блестит в холодном свете люминесцентной лампы. Боли почти не было — лишь тупая пульсация, затерявшаяся среди десятка других таких же ран. Ладони Спраута были испещрены тонкими порезами, ожогами от кипящей карамели и темными ссадинами. Правое запястье было перетянуто полоской оторванной когда-то салфетки, давно пропитавшейся розоватой сукровицей.

– Черт… только не на глазурь, – испуганно выдохнул он и резко спрятал руку за спину, едва не покачнувшись.

Капля сока сорвалась вниз и разбилась о кафельный пол. Не на торт. Слава звездам, не на торт.

Спраут прислонился бедрами к столу, чувствуя, как мелко дрожат колени. Сонливость накатывала тяжелыми, удушливыми волнами, от которых тошнило. Каждая клеточка его тела умоляла лечь прямо здесь, на холодную плитку, свернуться калачиком и закрыть глаза хотя бы на пять минут.

– Нет. Уснешь — сироп остынет, – пробормотал он сам себе, кусая губу до новой порции сока, чтобы острая вспышка боли разогнала туман в голове. – Не смей. Ты испортишь всё. Ты всё испортишь, Спраут, как обычно.

Он схватил рулон грубых бумажных полотенец, не глядя оторвал кусок и с силой прижал к свежему порезу. Сдавленный стон вырвался из груди, когда грубая бумага коснулась открытого мяса. Не обращая внимания на слезы, застилающие глаза, он обмотал палец полотенцем, затянул узел зубами и снова потянулся к горелке.

Ему нужно было спаять тонкие нити сахара над фигурками. Это была тончайшая, ювелирная работа, требующая абсолютной неподвижности пальцев.

Но пальцы не слушались.

Пламя маленькой горелки вспыхнуло с тихим шипением. Голубой язычок огня опасно дрожал в сантиметрах от его собственной руки. Спраут прищурился, пытаясь сфокусировать двоящееся зрение на сахарной арке.

Вдох. Выдох. Не дышать.

Он поднес пламя слишком близко. Капля раскаленного сахара, нагревшись, сорвалась с решетки и упала прямо на тыльную сторону его левой ладони.

Адская, обжигающая боль пронзила руку до самого плеча. Сахар впился в кожу, привариваясь к ней за долю секунды. Спраут дернулся, выронил горелку — та со звоном ударилась о край раковины и покатилась по полу, к счастью, погаснув.

– А-ах!..

Он зажал обожженное место, зажмурившись до цветных вспышек под веками. Зубы клацнули так сильно, что едва не раскрошились. Дыхание перехватило. Слезы покатились по щекам, оставляя блестящие дорожки на покрытых мучной пылью скулах. Кожа под застывшей каплей вздувалась пузырем, пульсируя раскаленным свинцом.

Спраут сполз по тумбе на пол, уткнувшись лицом в колени. Шарф сбился, закрывая рот, глуша отчаянные, судорожные всхлипы.

– Почему… почему я такой неуклюжий?.. – шептал он в ткань шарфа, царапая здоровой рукой край кафеля. – Всего лишь торт. Всего лишь подарок. Почему у меня ничего не получается?..

Тишина пустой кухни была ему ответом. Только монотонное: тик, так, тик, так.

Он сидел на полу, наверное, минут двадцать. Боль постепенно притупилась, сменившись знакомым ледяным онемением. Это было опасное онемение — предвестник обморока. Спраут знал, что если он останется сидеть, то отключится. А если он отключится, Космо придет утром, увидит этот недоделанный кошмар, увидит его — жалкого, слабого, валяющегося в грязи…

Этого нельзя было допустить.

Опираясь дрожащими руками о край столешницы, Спраут заставил себя подняться. Тело казалось чужим, свинцовым, набитым сырой ватой. Он подошел к раковине, открыл ледяную воду и сунул обожженную руку под струю. От резкого перепада температур в глазах потемнело, но он только крепче сжал челюсти. Затем он ополоснул лицо ледяной водой, смывая слезы, муку и пот, вытерся рукавом и поднял горелку.

До рассвета оставалось не больше двух часов.

Работая механически, словно заведенная кукла, он продолжил. Лепесток за лепестком. Нить за нитью. Когда пальцы совсем отказывались сгибаться от засохшей смеси сахара и сока, он просто закусывал губу сильнее, черпая бодрость в пульсирующей боли. Он сам не понимал, зачем доводит себя до такого состояния. Может быть, в глубине души он считал, что подарок не будет иметь настоящей цены, если он не выстрадает каждую его крошку? Если не отдаст всего себя без остатка?

Когда первые бледно-розовые лучи утреннего солнца несмело пробились сквозь узкое кухонное окно, всё было кончено.

Шедевр был завершен.

Сахарный купол мягко искрился в утреннем свете, преломляя лучи и отбрасывая на стены крошечные радужные зайчики. Торт выглядел безупречно. Ни единой трещины, ни единого изъяна. Марципановые фигурки внутри улыбались друг другу в вечном, застывшем счастье.

Спраут стоял перед столом, покачиваясь, точно дерево на ветру. Его руки были опущены вдоль тела, с пальцев медленно капала розовая влага. Он улыбнулся — криво, болезненно, совершенно безумно.

– Получилось… – прошептал он в пустоту. – Космо… тебе понравится…

Скрип двери за его спиной прозвучал подобно раскату грома.

Спраут вздрогнул всем телом, попытался резко развернуться, но ноги подкосились. Он неловко взмахнул руками, едва не задев плечом свое творение, и с глухим стуком осел на одно колено, чудом удержав равновесие за счет края стола.

В дверном проеме замер Космо.

На нем была его привычная просторная белая кофта, чуть съехавшая на одно плечо, и чистые светлые брюки. Глаза мальчика-рулета были сонными, мягкими, но ровно до того момента, пока его взгляд не сфокусировался на происходящем в комнате.

Запах. В нос ударил густой, приторный запах сладкого клубничного сока и жженого сахара.

– Спраут?.. – тихо позвал Космо, шагнув вперед. Его голос дрогнул. – Спраут, ты… ты здесь всю ночь был? Я проснулся, а твоя постель даже не расстелена…

Космо замолчал, сделав еще шаг, и его глаза расширились от ужаса.

Перед ним стоял его лучший друг. Но в каком виде!

Бело-розовый шарф Спраута был перекручен и покрыт темными, бурыми пятнами. Лицо клубничного мальчика было смертельно бледным, под глазами залегли глубокие, почти черные тени, а сам взгляд казался пустым и расфокусированным. Но страшнее всего были его руки. Изрезанные, покрытые волдырями от ожогов, с наспех намотанными окровавленными обрывками салфеток, они дрожали так сильно, что Спраут не мог даже сжать пальцы в кулак.

– Космо… – Спраут попытался растянуть губы в улыбке, но получилось лишь жалкое подобие гримасы. – Доброе… доброе утро. А я… я как раз…

– Боже мой, – выдохнул Космо. Сонливость слетела с него в мгновение ока. Он бросился к Спрауту, падая перед ним на колени прямо на грязный кафель, совершенно не заботясь о своих белоснежных брюках. – Спраут! Что с тобой?! Что случилось?!

Космо протянул руки, желая коснуться друга, но замер в воздухе, боясь причинить боль — на теле Спраута буквально не было живого места.

– Я… всё в порядке, – запинаясь, пробормотал Спраут. Он попытался спрятать изувеченные руки за спину, но от этого движения раны натянулись, и он не сдержал тихого вскрика. – Правда, Космо. Я просто… немного устал. Ничего страшного. Посмотри туда…

Он кивнул подбородком на стол, отчаянно пытаясь перевести внимание друга.

– Посмотри на стол. Это тебе. Это сюрприз. Ты ведь грустил на той неделе, помнишь? Я хотел… я сделал торт. С сахарным стеклом, как ты любишь. И мы там… вдвоем. Чтобы ты всегда помнил, что я рядом…

Космо даже не взглянул на стол. Ни на секунду.

Его взгляд был прикован к лицу Спраута, к его лихорадочно блестящим глазам и дрожащим рукам, с которых продолжал сочиться клубничный сок. По щекам мальчика-рулета покатились крупные, прозрачные слезы.

– Ты… ты идиот, Спраут, – дрожащим от рыданий голосом произнес Космо.

Спраут замер. Воздух застрял у него в горле. Сердце пропустило удар, а затем болезненно сжалось.

– Что?.. – едва слышно выдохнул он. – Тебе… не нравится? Я ошибся с пропорциями? Или сахарная фигурка… она кривая, да? Я переделаю! Я сейчас всё исправлю, только дай мне полчаса, сироп еще…

– Замолчи! – Космо перебил его, и в этом крике не было злости — только безграничная, разрывающая душу боль. – Пожалуйста, просто замолчи!

Космо осторожно, с невыразимой нежностью перехватил запястья Спраута, не касаясь открытых ран. Его ладони были теплыми, мягкими и такими надежными, что у Спраута закружилась голова.

– Какой к черту торт?! – сквозь слезы прошептал Космо, глядя прямо в измученные глаза друга. – Какая разница, ровный он или нет?! Ты посмотри на себя! Ты не спал… сколько? Два дня? Три?! Ты весь в крови! Ты сжег себе руки, ты еле дышишь!

– Я просто хотел сделать тебя счастливым… – Спраут опустил голову, чувствуя, как последние силы покидают его. Горло перехватило спазмом. – Я думал… если это будет идеально… ты перестанешь грустить. Ты заслуживаешь самого лучшего, Космо. А я… я только порчу всё вечно…

– Дурачок… глупый ты клубничный мальчик, – всхлипнул Космо.

Не обращая внимания на липкую патоку и сок, Космо подался вперед и крепко, но невероятно бережно обнял Спраута за плечи, прижимая его голову к своей груди, прямо к теплой белой ткани кофты.

– Самое лучшее для меня — это ты, – горячо зашептал Космо ему на ухо, и его слезы закапали на взъерошенные зеленые листочки на макушке Спраута. – Живой. Здоровый. Улыбающийся. Мне не нужны твои подарки, если ради них ты уничтожаешь себя! Ты понимаешь это? Не нужны!

Спраут застыл. Стены его внутреннего напряжения, которые он возводил последние двое суток, подгоняемый адреналином и маниакальным перфекционизмом, с грохотом рухнули.

Тело обмякло. Он уткнулся носом в мягкую кофту Космо, вдыхая родной запах ванили и корицы. Из его глаз хлынули слезы — тяжелые, очищающие, смывающие остатки двухдневного кошмара.

– Прости… – выдавил он, судорожно хватая ртом воздух. – Прости меня, Космо… Я так устал… Мне так больно…

– Я знаю, милый, я знаю, – Космо гладил его по спине, баюкая, словно ребенка. – Всё закончилось. Я здесь. Слышишь? Я с тобой.

Космо осторожно помог Спрауту подняться с пола. Тот едва переставлял ноги, его шатало, веки налились свинцом и закрывались сами собой. Космо усадил его на единственный чистый стул в углу кухни, затем бросился к аптечке.

Следующие полчаса прошли в благословенной, целительной тишине, нарушаемой лишь тихим сопением Спраута и шуршанием бинтов.

Космо действовал быстро и умело. Он набрал в таз теплой воды, аккуратно смыл с рук Спраута запекшийся сок и прилипший сахар. Каждый раз, когда Спраут вздрагивал от прикосновения антисептика, Космо тихонько дул на ранку и гладил его по здоровой части руки, шепча успокаивающие слова. Он наложил заживляющую мазь на страшный ожог, аккуратно стянул края глубоких порезов специальными пластырями и забинтовал ладони чистыми, мягкими белыми бинтами.

Затем он снял с шеи Спраута грязный, измученный шарф, бросил его в стирку, а вместо этого укутал друга своим собственным теплым пледом.

Спраут сидел, привалившись плечом к спинке стула, и смотрел на свои перебинтованные руки. Они казались огромными и неуклюжими, как мягкие варежки, но боли почти не осталось — только легкое, терпимое покалывание.

Космо закончил убирать медикаменты, вытер руки и наконец повернулся к столу.

Он долго, молча стоял перед сахарным шедевром. Утренний свет играл на гранях купола, заставляя всю конструкцию светиться мягким, волшебным сиянием. Марципановые фигурки внутри держались за руки.

– Он прекрасен, Спраут, – очень тихо, с искренним благоговением произнес Космо, не оборачиваясь. – Это самая красивая вещь, которую я видел в своей жизни. Правда.

Спраут слабо улыбнулся из-под пледа:

– Ты… правда так думаешь?

– Правда, – Космо повернулся к нему. На его круглом лице сияла мягкая, теплая улыбка, хотя глаза все еще были красноватыми от слез. – Но мы съедим его только после того, как ты проспишь минимум двадцать четыре часа. Никаких возражений.

– Я бы и не смог возразить… – сонно пробормотал Спраут. Его голова склонилась на грудь, веки окончательно сомкнулись. Силы ушли без остатка, оставив лишь безмятежный покой.

Космо тихо подошел, присел на корточки рядом со стулом и коснулся щеки Спраута тыльной стороной ладони.

– Пойдем в кровать, соня. Я помогу дойти.

– Космо…

– М?

– Спасибо тебе, – едва слышно прошептал клубничный мальчик, уже наполовину проваливаясь в глубокий, целительный сон, где больше не было раскаленного сахара, тикающих часов и страха оказаться недостаточно хорошим.

– Это тебе спасибо, – так же тихо ответил Космо, помогая другу подняться и бережно ведя его прочь из душной кухни. – А теперь — спать. Я буду рядом.