Убийство генерала

Затонск 1886 года встретил утро липким туманом, который, казалось, просочился даже сквозь плотно закрытые ставни особняка Мироновых. Анна проснулась от странного чувства холода, сковавшего грудь. Ей снился сон: бесконечные анфилады залов, запах дорогого табака и внезапная, оглушительная тишина.

Спустившись к завтраку, она застала обычную картину, которая в это утро казалась странно нереальной. Отец, Виктор Иванович, хмуро изучал какую-то бумагу, мать, Мария Тимофеевна, задумчиво помешивала ложечкой остывший чай, вероятно, обдумывая сюжет своего нового романа, а дядя Петр, как всегда, выглядел так, будто вернулся с карточной игры лишь час назад.

– В городе переполох, – произнес Виктор Иванович, не поднимая глаз. – В «Затонской» ночью случилось непоправимое. Убит граф Воронцов-Дашков.

Анна замерла с салфеткой в руках.

– Генерал-адъютант? Личный друг государя? – тихо спросила она.

– Именно, Анечка, – отозвался Петр Иванович, потирая виски. – Штольман теперь из участка не вылезет. Весь Петербург на уши встанет. Говорят, его нашли в номере, без признаков борьбы, но совершенно мертвого.

Анна не дослушала. Сердце забилось чаще. Она знала, что её дар — или проклятие, как называла это матушка — уже пробудился. Холод в груди был не от сквозняка. Это был зов.

Поднявшись в свою комнату, Анна достала спиритическую доску. Пальцы едва касались планшетки, когда воздух в комнате вдруг стал плотным и тяжелым.

– Вы здесь? – прошептала она.

Указатель дернулся. «Спи…» — сложилось слово.

– Кто вы? Как вы погибли? – Анна закрыла глаза, концентрируясь.

«Разбуди… Спи… Не проснуться…» — буквы сменяли друг друга с мучительной медленностью.

В дверях показался дядя Петр. Он прислонился к косяку, наблюдая за племянницей с грустной улыбкой.

– Он не может понять, что произошло, Аня. Духи, ушедшие во сне, часто томятся в этом промежуточном состоянии. Они думают, что просто не могут проснуться.

Анна решительно встала, набрасывая на плечи накидку.

– Я должна идти в управление. Яков Платонович должен знать.

---

В гостинице «Затонская» было не протолкнуться. Яков Платонович Штольман, бледный и сосредоточенный, стоял посреди роскошного номера, игнорируя вспышки магния и суету городовых.

– Господин Штольман! Яков Платонович! Один комментарий для «Затонского Телеграфа»! – Ребушинский, извиваясь ужом, пытался прорваться сквозь кордон. – Правда ли, что это политическое убийство?

– Алексей Егорович, избавьте меня от своего присутствия, – сухо бросил Штольман, даже не повернув головы. – Антон Андреевич, выведите господина редактора. И проследите, чтобы каждый дюйм этой комнаты был осмотрен.

Коробейников, усердно записывающий что-то в блокнот, кивнул:

– Будет сделано, Яков Платонович. Как говорится, иголку в стоге сена найдем, ежели она там есть.

В этот момент к Штольману подошел Ульяшин и протянул запечатанный конверт.

– Вам пакет, Яков Платонович. Срочный. Из Петербурга, от полковника Варфоломеева.

Штольман отошел к окну и сломал сургучную печать. Его лицо, и без того суровое, превратилось в каменную маску. «Князь Разумовский и Нина Нежинская в Затонске. Цель — объект на полигоне. Держать под наблюдением».

Прошлое не просто догоняло его — оно обрушилось на него лавиной именно тогда, когда он меньше всего этого ожидал.

– Яков Платонович! – раздался в дверях знакомый голос.

Штольман вздохнул, пряча письмо во внутренний карман сюртука. Анна Миронова стояла на пороге, тяжело дыша.

– Анна Викторовна, вам здесь не место, – начал он свой привычный ритуал защиты.

– Он не убивал его, – перебила она, подходя ближе. – Его адъютант, которого вы задержали, невиновен. Генерал сказал мне… он не мог проснуться. Его убили во сне, Яков Платонович.

Штольман посмотрел на неё с усталым раздражением.

– Анна Викторовна, у нас есть улики, есть подозреваемый поручик Кострицын. А ваши… видения… к делу не подошьешь. Пожалуйста, возвращайтесь домой. Здесь опасно.

– Вы снова мне не верите? – в глазах Анны блеснули слезы обиды. – Он сказал, что это был человек с проседью и бородкой. И он знает вас! Он желает вам смерти!

Штольман вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

– Довольно. Коробейников, проводите Анну Викторовну.

Когда расстроенная Анна ушла, Штольман обернулся к вошедшему доктору Милцу. Александр Францевич протирал очки, выглядя необычайно серьезным.

– Ну что, Яков Платонович, – произнес доктор. – Mors somni similis est, смерть подобна сну. Графа задушили подушкой, предварительно опоив сильнейшим снотворным. Умер между одиннадцатью и двумя часами ночи.

Штольман на мгновение закрыл глаза. Анна была права. Снова.

---

В полицейском управлении царила атмосфера столичного официоза. Прибывший из Петербурга Илья Петрович Уваков, мужчина с холодным взглядом и безупречной осанкой, расположился в кабинете Штольмана как у себя дома.

– Поймите, Яков Платонович, – цедил Уваков, рассматривая ногти. – Это дело не затонского масштаба. Император разгневан. Если мы не найдем убийцу в кратчайшие сроки, полетят головы. И ваша будет первой в списке.

– Мы делаем всё возможное, – ответил Штольман, с трудом сдерживая неприязнь.

Тем временем Анна, вернувшись домой, не могла найти покоя. Она снова вызвала дух генерала. В этот раз видение было четким, как никогда. Она видела коридор гостиницы, высокую фигуру в темном плаще и лицо — холодное, с острым взглядом.

– Он убьет его… – прошептала Анна. – Он убьет их обоих в той же гостинице.

Она бросилась вон из дома, не обращая внимания на крики матери.

В гостинице «Затонская» Ульяшин уже обнаружил неладное. Дверь в номер адъютанта была приоткрыта. Штольман и Уваков, прибывшие по вызову околоточного, вошли внутрь одновременно.

Картина была жуткой. Посреди комнаты стоял человек с окровавленным ножом — Жан Лассаль, которого Штольман узнал бы из тысячи. У его ног лежал поручик Кострицын с раной в самом сердце.

– Лассаль! – крикнул Штольман, выхватывая револьвер.

– Господин надворный советник, – ухмыльнулся француз, – какая встреча. А я как раз заканчивал зачистку.

В этот момент в комнату вбежала Анна.

– Это он! – вскрикнула она, указывая на Лассаля. – Он убил генерала!

Лассаль среагировал мгновенно. Он метнул нож в сторону Увакова, заставляя того пригнуться, и бросился на Штольмана. Завязалась яростная драка. Штольман пытался скрутить профессионального убийцу, но Лассаль был неестественно силен и ловок. Мощным ударом локтя он оглушил Якова Платоновича и, воспользовавшись замешательством подоспевших городовых, выпрыгнул в окно, скрывшись в густом тумане затонских улиц.

---

Вечер опустился на город, принося с собой относительное спокойствие. Штольман, с небольшой ссадиной на скуле, шел по аллее парка рядом с Анной.

– Вы знали его, – тихо сказала Анна. – Того человека.

– Его зовут Жан Лассаль, – ответил Штольман, глядя перед собой. – Он… тень. Человек, который выполняет самую грязную работу для тех, у кого много власти и мало совести.

– Для князя Разумовского? – спросила она, заметив, как напряглись его плечи.

Штольман остановился и повернулся к ней. В его глазах Анна увидела странную смесь благодарности и глубокой тревоги.

– Да. И для Нины Нежинской. Они здесь, Анна. И то, что произошло с генералом — лишь начало. Они ищут что-то на военном полигоне. Что-то, что может изменить баланс сил не только в Затонске, но и в Петербурге.

– Вы в опасности, Яков Платонович, – Анна коснулась его рукава. – Дух генерала предупреждал…

– Я знаю, Анна Викторовна. Но теперь я знаю и то, что вы были правы с самого начала. Простите мне мой… материализм.

Анна грустно улыбнулась.

– Я уже привыкла к вашему упрямству. Но обещайте мне, что будете осторожны. Лассаль не остановится.

– Обещаю, – мягко ответил он.

Они дошли до ворот её дома. Туман окутывал их, создавая иллюзию уединения, отделяя от мира, полного заговоров, убийств и призраков прошлого.

– Доброй ночи, Анна Викторовна, – Штольман слегка поклонился.

– Доброй ночи, Яков Платонович.

Он стоял и смотрел ей вслед, пока свет в окнах её комнаты не загорелся. Где-то в глубине сада мелькнула тень, но Штольман знал: это не призрак. Это реальный мир, который стал гораздо опаснее с прибытием гостей из Петербурга. И в этом мире ему как никогда была нужна помощь девушки, которая умела слышать тех, кто уже не может говорить.