Клюев делает предложение Анне Мироновой

Гостиная дома Мироновых была залита мягким светом заходящего солнца, который, казалось, лишь подчеркивал торжественность момента. Андрей Петрович Клюев, одетый с безупречной элегантностью, сидел на краю кресла, сжимая в руках трость с набалдашником в виде волчьей головы. Его лицо выражало ту смесь решительности и робости, которая бывает свойственна мужчинам, решившим раз и навсегда изменить свою судьбу.

– Поймите меня правильно, Виктор Иванович, Мария Тимофеевна, – голос Клюева звучал ровно, но в нем чувствовалась глубокая внутренняя дрожь. – Мои чувства к Анне Викторовне не являются сиюминутным увлечением. Я долго наблюдал за ней, восхищался её умом, её самоотверженностью в больнице... Я пришел просить вас о чести стать её мужем.

Мария Тимофеевна всплеснула руками, её глаза засияли от неприкрытого восторга. Она давно мечтала о такой партии для дочери. Благородный, обеспеченный, сосед, человек с безупречной репутацией — не чета этому мрачному и загадочному следователю, который вечно вовлекает Анну в опасные авантюры.

– Ах, Андрей Петрович, вы нас просто осчастливили! – воскликнула она, бросив быстрый взгляд на мужа. – Виктор Иванович, ну что же ты молчишь?

Виктор Иванович Миронов задумчиво погладил усы. Он уважал Клюева, но, в отличие от жены, лучше понимал мятежную душу своей дочери.

– Андрей Петрович, мы польщены вашим предложением, – осторожно начал он. – Но, как вы знаете, Анна — девушка современных взглядов. В таких вопросах последнее слово...

Дверь в прихожую хлопнула, и в коридоре послышались быстрые шаги. Через мгновение в гостиную вошла Анна. Она выглядела уставшей после смены в больнице: выбившиеся из прически пряди волос, пятнышко йода на манжете платья, но глаза её светились тем особым внутренним огнем, который всегда так пугал и манил Клюева.

– Добрый вечер, – Анна остановилась, переводя взгляд с родителей на гостя. – Андрей Петрович? Не ожидала увидеть вас так поздно.

Мария Тимофеевна поднялась навстречу дочери, сияя, как начищенный самовар.

– Анечка, дорогая, как хорошо, что ты пришла! У нас потрясающие новости. Господин Клюев только что просил твоей руки. Он хочет, чтобы ты стала его женой!

В комнате повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Анна замерла, её рука, тянувшаяся к шляпке, остановилась на полпути. Она медленно повернулась к Клюеву. Тот встал, склонив голову в почтительном поклоне.

– Это правда, Анна Викторовна, – мягко произнес он. – Я был бы счастлив посвятить свою жизнь вашему благополучию.

Анна глубоко вздохнула. Она знала, что этот момент настанет, но надеялась, что сможет избежать столь прямого столкновения. Она любила родителей, уважала Клюева как соседа, но её сердце уже давно не принадлежало ей самой. Оно принадлежало человеку, который сейчас, вероятно, сидел в своем кабинете над очередным протоколом, человеку, чье имя вызывало у неё трепет.

– Мама, папа, Андрей Петрович, – Анна говорила тихо, но каждое слово падало в тишину гостиной, словно камень в колодец. – Я ценю ваше предложение и вашу заботу. Но я не могу принять его.

Мария Тимофеевна охнула, прижав ладонь к груди.

– Но почему, Анечка? Это же безумие! Андрей Петрович — прекрасный человек!

– Потому что я уже выбрала, – Анна гордо вскинула голову, глядя прямо в глаза Клюеву. – Я выйду замуж за Якова Платоновича Штольмана. И ни за кого другого.

Лицо Клюева мгновенно побледнело, а затем пошло красными пятнами. Он словно уменьшился в росте, хотя продолжал стоять прямо.

– За Штольмана? – переспросил он, и в его голосе прорезались нотки, которых Анна никогда раньше не слышала — холодная, острая обида. – За этого... следователя? Человека, который не может предложить вам ничего, кроме опасности и сомнительной репутации?

– Я люблю его, – просто ответила Анна.

Клюев резко кивнул, словно ставя точку в невидимом документе.

– В таком случае, – он обратился к Мироновым, полностью игнорируя Анну, – я приношу свои извинения за беспокойство. Мое предложение аннулировано. Честь имею.

Он развернулся и, не оглядываясь, покинул дом. Мария Тимофеевна разрыдалась, Виктор Иванович тяжело опустился в кресло, а Анна осталась стоять посреди комнаты, чувствуя странную смесь облегчения и нарастающей тревоги.

Следующее утро началось для Анны необычно рано. Она собиралась в больницу, когда в её комнату без стука вбежала Домна, горничная, чье лицо было серым от ужаса.

– Барышня! Анна Викторовна! Беда-то какая! – запричитала она, заламывая руки.

– Что случилось, Домна? Говори толком! – Анна схватила её за плечи.

– Господин Клюев... он вчера, как от вас ушел, в клубе Якова Платоновича встретил. При всех, барышня! При всем честном народе кричал, что тот его чести лишил, что он подлец и интриган. Вызвал он его!

Сердце Анны пропустило удар.

– На дуэль? – прошептала она.

– На дуэль, матушка! И Яков Платонович вызов принял. Стрелялись они сегодня на рассвете у Старой мельницы.

Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она не помнила, как накинула шаль, как выбежала из дома, игнорируя крики матери. Её мысли были только об одном: «Жив ли? Господи, только бы жив!»

В больнице царила суета. Милц распоряжался санитарами, его лицо было суровым и сосредоточенным. Анна влетела в операционную, едва не сбив с ног ассистента.

– Александр Францевич! Где он?

Милц обернулся, его глаза за стеклами очков выражали глубокое сочувствие.

– В палате номер три, Анна Викторовна. Ранение в грудь. Пуля прошла навылет, но задела легкое. Состояние тяжелое, но стабильное.

Анна не слышала последних слов. Она бросилась к палате. Штольман лежал на узкой кровати, бледный, с повязкой, через которую проступало алое пятно. Он спал под действием морфия.

Она просидела у его постели несколько часов, пока дверь не скрипнула. В проеме стоял Клюев. На его щеке была царапина — след от пули Штольмана, который, очевидно, стрелял в воздух или намеренно промахнулся.

– Анна Викторовна, – тихо позвал он.

Анна медленно поднялась. В её взгляде не было ни слез, ни страха — только холодная, ледяная ярость, которая сделала её похожей на древнюю богиню мщения.

– Зачем вы пришли, Андрей Петрович? – голос её был лишен эмоций.

– Я хотел... я хотел сказать, что это было дело чести. Он не должен был стоять между нами. Я готов забыть всё, если вы...

– Уходите, – перебила она его.

– Анна, послушайте, я совершил это ради вас! Я хотел защитить вашу репутацию от этого человека!

Анна сделала шаг к нему, и Клюев невольно отступил.

– Вы стреляли в человека, которого я люблю, – произнесла она, и каждое слово было подобно удару хлыста. – Вы пришли в мой дом, просили моей руки, а когда получили отказ, решили убить того, кто мне дорог. Это не честь, Андрей Петрович. Это трусость и эгоизм.

– Я прошу вашего прощения, – пробормотал он, теряя остатки своего достоинства. – Я был вне себя от горя...

– Прощения? – Анна горько усмехнулась. – Вы ранили не только его. Вы ранили меня. И я никогда, слышите, никогда не прощу вам этого. Для меня вы больше не существуете. Ни как сосед, ни как знакомый. Уходите, пока я не позвала санитаров, чтобы они выставили вас вон.

Клюев открыл рот, желая что-то возразить, но, встретившись с её непоколебимым, полным презрения взглядом, понял — всё кончено. Он развернулся и быстро пошел по коридору, и звук его шагов вскоре затих.

Анна вернулась к кровати Штольмана. Она взяла его холодную руку в свои и прижала к своей щеке.

– Живи, Яков, – прошептала она. – Пожалуйста, живи. Я никуда не уйду.

За окном больницы начинался новый день, и хотя впереди было еще много боли и неизвестности, Анна знала: выбор сделан, и никакие выстрелы в мире не смогут его изменить.