Взрыв на батарее

Лето 1941 года выдалось удушливым, пахнущим гарью, перепаханной землей и неминуемой бедой. Киевский укрепленный район держался изо всех сил, вгрызаясь в прибрежные кручи и лесные массивы. В воздухе постоянно висел гул вражеской авиации, а земля вздрагивала от близких разрывов.

На позициях артиллерийского полка, занимавшего оборону на одном из ключевых участков, шел тяжелый бой. Немецкая пехота при поддержке танков в очередной раз шла на штурм. Советские артиллеристы вели плотный, изнуряющий огонь. Но в самый критический момент, когда враг бросил в бой дополнительные резервы, в тылу батареи раздался сплошной, оглушительный грохот. Это не было похоже на прилеты вражеских снарядов. Один за другим, словно по цепочке, взлетели на воздух хорошо замаскированные тяжелые орудия — главный козырь полка.

Первой мыслью командования было худшее: немецкие танки прорвали позиции соседнего стрелкового полка и расстреляли артиллерию прямой наводкой. Однако, когда дым немного рассеялся, выяснилось, что передовые цеха пехоты выстояли. Вражеские танки до позиций тяжелой батареи так и не дошли — их сожгли на подступах связками гранат, огнем противотанковых пушек и бутылками с зажигательной смесью КС. Орудия были уничтожены изнутри.

Командир артполка полковник Владимир Воронихин, бледный, с запавшими от бессонницы глазами, тяжело опустился на табурет в своей землянке. В свои пятьдесят шесть лет он прошел Первую мировую и Гражданскую, выжил в тридцать седьмом, когда его арестовали по делу Тухачевского, и вернулся в строй, сохранив верность присяге и все свои награды, включая два ордена Красного Знамени. Но сейчас его руки заметно дрожали, когда он крутил ручку полевого телефона.

– Николай? Это Воронихин, – хрипло произнес полковник, дождавшись ответа. – У меня ЧП. Уничтожена батарея тяжелых орудий. Нет, не немцы. Танки противника не прошли. Взрывы произошли изнутри, прямо на позициях. Это диверсия, Коля. Чистой воды предательство.

На другом конце провода, в здании Киевской военной прокуратуры, бригвоенюрист Николай Мирский нахмурился. Заместитель главного военного прокурора СССР, прошедший с Воронихиным дорогами Гражданской в 1st Конной Армии, сразу понял всю серьезность ситуации. Потеря таких орудий в разгар обороны Киева — это катастрофа.

– Понял тебя, Владимир. Жди, высылаю своих лучших людей, – коротко бросил Мирский и повесил трубку.

Через минуту Мирский уже входил в кабинет, где над картами сидели военюрист 2-го ранга Иван Рокотов и его напарница, бывший опер Днепропетровского УГРО Светлана Елагина.

– Ваня, Света, бросайте всё, – с порога глухим голосом произнес бригвоенюрист. – На позициях артполка Воронихина подорваны тяжелые орудия. Немцы ни при чем, рвануло изнутри. Ситуация критическая. Выезжайте немедленно.

Рокотов, собранный, подтянутый, с проницательным взглядом человека, видевшего в этой жизни всё, переглянулся с Елагиной. Светлана, несмотря на свои двадцать шесть лет и внешнюю хрупкость, мгновенно подобралась. В ее глазах вспыхнул знакомый Ивану огонек сыщицкого азарта.

– Григория Ивановича с «Жужей» берем с собой? – спросила она, поправляя портупею.

– Обязательно, – кивнул Рокотов. – Без Федоренко мы там как без рук.

Старшина Григорий Иванович Федоренко, шестидесятиоднолетний бывший одесский таксист, а ныне незаменимый водитель и неофициальный член опергруппы, уже прогревал свою любимую серую легковушку, которую ласково звал «Жужей». Узнав, куда предстоит ехать, он лишь крепче сжал руль.

– Дороги там, конечно, не фонтан, Иван专мыч, – проворчал Федоренко, лавируя между воронками на выезде из города. – Но наша «Жужа» и не такое видела. Доставим в лучшем виде.

Через час машина, петляя по лесным просекам УРа, затормозила у командного пункта артиллерийского полка. Вокруг еще пахло пороховой гарью, в воздухе кружились хлопья копоти. Рокотова и Елагину встретили сам полковник Воронихин и командир пострадавшей артбатареи, молодой капитан Игорь Сыромятов, чью грудь украшали орден Красной Звезды и медаль «За Отвагу». Капитан выглядел растерянным и злым.

– Товарищи военюристы, – Воронихин крепко пожал руку Рокотову. – Спасибо, что так быстро. Вот, знакомьтесь, капитан Сыромятов. Его батарея.

– Докладывайте, капитан, только коротко и по существу, – попросил Рокотов, оглядывая позиции.

– Орудия стояли на закрытых позициях, маскировка идеальная, с воздуха не засечь, – быстро заговорил Сыромятов, с трудом сдерживая эмоции. – В разгар атаки, когда мы вели заградительный огонь, один за другим раздались взрывы в казенных частях. Замки разворотило к чертовой матери. Орудия восстановлению не подлежат.

– Пойдемте посмотрим, – деловито предложила Елагина.

Они прошли к разбитым капонирам. Светлана опустилась на колени перед искореженным металлом станины одного из орудий. Она внимательно осмотрела характер повреждений, понюхала копоть на краях разрыва. Ее интуиция, отточенная годами работы в уголовном розыске, кричала об одном.

– Иван, посмотри сюда, – позвала она Рокотова. – Взрывчатка была заложена целенаправленно. Никакой снаряд снаружи так не сработает. Металл вывернут наружу изнутри механизма. Тут действовал тот, кто отлично знает устройство этих пушек. Диверсант. И он был среди своих.

Рокотов нахмурился и повернулся к Воронихину, который стоял чуть поодаль, тяжело опираясь на бруствер.

– Владимир Николаевич, кто имел доступ к орудиям в последние часы перед боем? Кто занимался обслуживанием?

– Да вся батарея, Иван, – вздохнул полковник. – Люди проверенные, обстрелянные. Я сам каждого знаю. Не могу поверить, что среди моих бойцов завелась гадина.

Пока следователи опрашивали командование, старшина Федоренко не терял времени даром. Оставив «Жужу» под навесом из маскировочной сетки, он прохаживался среди солдат, куривших у блиндажей. Одесский опыт и природная наблюдательность помогали ему замечать то, на что другие не обратили бы внимания.

Его взгляд зацепился за молодого сержанта с медалью «За Отвагу» на гимнастерке. Тот о чем-то тихо, оглядываясь по сторонам, перешептывался с молодым подносчиком снарядов за стеной полуразрушенного сарая. Лицо сержанта было бледным, а движения — нервными.

Федоренко аккуратно подозвал к себе одного из знакомых бойцов, который как раз чистил карабин неподалеку.

– Слышь, земеля, – тихонько спросил Григорий Иванович, протягивая солдату махорочку. – А что это за сержант там, у сарая, шушукается? Больно вид у него встревоженный.

– А, это Морозов, Сашка, командир орудия, – так же тихо ответил боец, жадно затягиваясь. – Да он сам не свой с тех пор, как пушки рванули. Всё допытывается у ребят, видел ли кто, как взрывалось, да не приметили ли кого чужого. Странный он какой-то сегодня.

Федоренко поблагодарил бойца и, не привлекая внимания, быстрым шагом направился к штабной землянке, где Рокотов и Елагина как раз заканчивали беседу с Воронихиным и Сыромятовым.

– Иван专мыч, Светлана Петровна, – Федоренко приоткрыл дверь землянки и сделал знак следователям. – Тут дело есть. На пару слов.

Рокотов и Елагина вышли в предбанник.

– Что там, Григорий Иванович? – спросила Светлана.

– Там сержант один, Морозов Александр, командир орудия, больно сильно суетится, – доложил старшина. – Расспрашивает бойцов, видел ли кто момент взрыва, да так аккуратно, будто следы путает. Мои ребята проверили — он как раз крутился у тех пушек перед самым налетом.

Рокотов вернулся в землянку и обратился к полковнику:

– Владимир Николаевич, что вы можете сказать о сержанте Александре Морозове?

Капитан Сыромятов удивленно поднял брови:

– Морозов? Да он отличный младший командир, к награде представлен. Из орудия своего чудеса творил. Неужели вы его подозреваете?

– В военное время, капитан, подозревать нужно всех, – отрезал Рокотов. – Товарищ полковник, вызовите Морозова сюда. Без шума.

Воронихин кивнул и вызвал ординарца, приказав немедленно доставить сержанта в штаб.

Через несколько минут дверь землянки скрипнула, и в помещение вошел молодой, крепко сбитый сержант. Он четко вскинул руку к пилотке:

– Товарищ полковник, сержант Морозов по вашему приказанию прибыл!

Воронихин тяжело посмотрел на него, затем перевел взгляд на Рокотова. Иван шагнул вперед, его лицо было непроницаемым. Светлана незаметно сместилась к выходу, положив руку на кобуру.

– Сержант Морозов, – спокойно, но жестко произнес Рокотов. – Вы арестованы по подозрению в диверсионной деятельности и измене Родине. Оружие на стол.

Рокотов и Елагина одновременно выхватили ТТ, взяв сержанта на мушку.

Морозов на секунду замер. Его глаза бешено блеснули. Вместо того чтобы подчиниться, он проявил звериную, неожиданную для всех прыть. Сделав резкий шаг в сторону, он оказался за спиной капитана Сыромятова. Прежде чем кто-то успел среагировать, Морозов выхватил из кобуры капитана пистолет и с силой прижал дуло к его виску.

– Назад! Все назад! – выкрикнул Морозов, его голос сорвался на хрип. – Оружие на пол, быстро! Или я вышибу ему мозги! На пол, я сказал!

Сыромятов замер, боясь шевельнуться. Воронихин побледнел, его рука потянулась к кобуре, но Рокотов жестом остановил полковника. Ситуация стала смертельно опасной. Морозов пятился к выходу, прикрываясь телом капитана, его палец судорожно дрожал на спусковом крючке.

– Спокойно, Морозов, не дури, – попытался выровнять ситуацию Рокотов, медленно опуская ствол, но не убирая оружия. – Отсюда ты всё равно не уйдешь. Подумай о себе.

– Мне плевать! – исступленно заорал сержант. – Бросайте пистолеты!

Он уже почти дошел до дверного проема, краем глаза контролируя Рокотова и Елагину. Но Морозов забыл об одном человеке.

Старшина Федоренко, оставшийся снаружи землянки, внимательно слушал происходящее через приоткрытую дверь. Когда ситуация дошла до предела, Григорий Иванович действовал без колебаний. Он бесшумно шагнул из темноты предбанника за спину диверсанта.

В тот момент, когда Морозов сделал еще один шаг назад, Федоренко с размаху, со всей накопленной за долгую жизнь силой, обрушил тяжелый приклад своего ППШ прямо в спину сержанта, между лопаток.

Удар был страшным. Морозов охнул, его дыхание перехватило, а пистолет вылетел из ослабевших пальцев. Капитан Сыромятов тут же рванулся в сторону, а Рокотов и подскочивший Федоренко мгновенно скрутили диверсанта, заломив ему руки за спину и намертво защелкнув наручники.

– Ух, гадюка семибатюшная, – тяжело дыша, проворчал Федоренко, вытирая пот со лба. – Чуть капитана не угробил. Иван专мыч, порядок, упакован.

– Спасибо, Григорий Иванович, вовремя, – кивнул Рокотов, поднимая с пола пистолет. – В машину его. Везем в прокуратуру.

Допрос в управлении военной прокуратуры Киева продолжался уже второй час. Морозов сидел на привинченном к полу стуле, сжав зубы. На все вопросы Рокотова и Елагиной он отвечал уклончиво, дерзил и вел себя крайне недружелюбно, отрицая любую причастность к взрывам.

– Я ничего не знаю, – твердил он, глядя в стену. – Пушки взорвались от перегрева или от немецкого снаряда. Я честно воевал, у меня медаль. Вы не имеете права.

Рокотов устало потер переносицу и посмотрел на Елагину. Светлана кивнула, открыла папку и достала оттуда свежий, еще пахнущий чернилами лист бумаги.

– Честно воевал, говоришь? – тихим, леденящим душу голосом произнесла она, подходя к столу. – А вот капитан Сыромятов пишет другое. Это его официальные показания. Он давно приметил за тобой странности, Морозов. Как ты крутился возле артскладов, как выспрашивал технические характеристики новых замков. Мы подняли твои документы. Александр Морозов — это ведь вымышленная фамилия, верно? Настоящая твоя фамилия — Воронцов.

Услышав эту фамилию, сержант вздрогнул. Его наглая уверенность мгновенно испарилась, лицо покрылось мертвенной бледностью.

– Откуда... откуда вы знаете? – прошептал он.

– Мы — военная прокуратура, мы обязаны знать всё, – жестко отрезал Рокотов, наклоняясь к нему. – Рассказывай. Кто тебя завербовал? Зачем ты взорвал батарею?

Морозов обмяк, словно из него выпустили воздух. Его плечи опустились, а в глазах появилась глухая, застарелая ненависть. Он понял, что отпираться бессмысленно.

– Да! Да, это я сделал! – вдруг выкрикнул он, глядя прямо в глаза Рокотову. – И не жалею! Я ждал этого момента четыре года! Моего отца, полковника царской армии, в тридцать седьмом расстреляли как собаку! НКВД расстреляло! По ложному обвинению в шпионаже! Он ненавидел вашу советскую власть, но терпел, служил вам! А вы его уничтожили! И меня бы уничтожили, если бы я фамилию не сменил!

– И поэтому ты решил продать Родину немцам? – с презрением спросила Елагина. – Убивать своих же товарищей, с которыми в одном окопе сидел?

– Это не моя Родина! – огрызнулся Морозов. – Моя Родина погибла в семнадцатом. А немцы помогут уничтожить этот ваш колхозный рай.

– Кто твой связной? – Рокотов постучал карандашом по столу. – Как ты получил приказ?

– Записка, – глухо ответил предатель. – Мне передали ее в Киеве, три дня назад, через тайник. Там были четкие инструкции и состав взрывчатки. Я не знаю, кто он. Лично мы никогда не виделись. В записке было только одно имя. Кличка. «Корсар». Больше я ничего не знаю, хоть пытайте.

Рокотов и Елагина переглянулись. Имя «Корсар» явно принадлежало крупному немецкому резиденту, действующему в киевском подполье. Это была важная зацепка, но с ней предстояло работать дальше.

Иван поднялся со своего места, застегивая пуговицу кителя.

– Что ж, подследственный Воронцов-Морозов. Всё ясно. За измену Родине и диверсионную деятельность, повлекшую гибель боевой техники в военное время, вы приговариваетесь к высшей мере наказания — расстрелу. По законам военного времени. Приговор будет приведен в исполнение немедленно.

Морозов ничего не ответил, лишь бессильно опустил голову. Конвой увел его.

Вечером того же дня в кабинете Николая Мирского было тихо. На столе стоял остывший чай. Бригвоенюрист выслушал подробный доклад Рокотова и Елагиной. В углу кабинета на стуле скромно сидел старшина Федоренко, крутя в руках пилотку.

– Да, дела... – протянул Мирский, массируя виски. – «Корсар», значит. Будем искать эту гадину в городе. Но главное — вы спасли полк от дальнейших диверсий. Воронихин звонил, благодарил. Говорит, если бы не вы, немцы прорвали бы фронт на его участке.

Мирский поднялся, подошел к Рокотову и Елагиной и крепко пожал им руки.

– Спасибо за службу, Ваня, Света. Высший пилотаж.

Затем бригвоенюрист повернулся к старшине:

– Ну а вам, Григорий Иванович, отдельное спасибо от лица всей Красной Армии. Если бы не ваш приклад, неизвестно, чем бы всё закончилось в той землянке. Представлю вас к медали «За Боевые Заслуги».

Федоренко смущенно улыбнулся, почесав затылок:

– Да ладно вам, товарищ бригвоенюрист... Какое там «спасибо». Главное, чтобы наша «Жужа» не подвела, да Ваня со Светочкой целы были. А диверсантов мы и без медалей бить будем. Одесситы сдаваться не умеют.

Рокотов улыбнулся и приобнял старшину за плечо. За окном прокуратуры догорал тревожный летний закат 1941 года. Война только начиналась, и впереди их ждало еще много трудных дорог, но сегодня они победили.