Т

Ветер в Нод-Крае всегда пахнет одинаково: солью, застоявшейся водой и предчувствием беды. Здесь, на самой границе между миром живых и вечным сумраком Дикой Охоты, свет был не просто роскошью — он был единственной валютой, имевшей значение.

Иллуги, командир разведывательного отряда «Соловьи Ночного Кошмара», привык к этому запаху. Для него свет не был абстракцией; он был тяжестью фонаря в руке и теплом, которое нужно было хранить в груди, чтобы не замерзнуть окончательно. Сегодняшний день, впрочем, выдался на редкость спокойным. Плановый осмотр ратников — рутина, необходимая для поддержания дисциплины и проверки состояния здоровья тех, кто ежедневно сталкивался с порождениями тьмы.

Временный лагерь расположился неподалеку от маяка. Флинс, хранитель этих мест, как всегда, держался в стороне, но его присутствие ощущалось физически. Он был подобен скале, о которую разбивались волны: безупречный, холодный и бесконечно вежливый.

Иллуги сидел на складном табурете в одной из палаток, отведенных под медицинские нужды. Жара от жаровни делала воздух тяжелым. Сняв форменный китель и рубашку, он остался по пояс обнаженным, ожидая, пока старый лекарь закончит возиться с мазями для других солдат.

Флинс вошел без стука. Его шаги были бесшумными, как падение первого снега. Он нес стопку отчетов, которые нужно было передать командиру «Соловьев», и замер на пороге, когда его взгляд упал на спину молодого человека.

Тишина в палатке внезапно стала звенящей.

Иллуги обернулся, почувствовав чужое присутствие. Его золотистые волосы растрепались, а на лице, обычно сияющем оптимизмом, промелькнуло мимолетное смущение.

– О, господин Флинс, – Иллуги улыбнулся, хотя инстинктивно попытался прикрыться локтем. – Простите, я не ожидал гостей во время осмотра.

Флинс не ответил сразу. Его светлые, почти прозрачные глаза были прикованы к коже Иллуги. От самых плеч и до поясницы, переплетаясь со шрамами, оставленными когтями Дикой Охоты, тянулась сложная, невероятно детальная татуировка. Это не был обычный узор. Чернильные линии складывались в изображение тернового венца, переходящего в расправляющиеся крылья, в центре которых пульсировало нечто, напоминающее геометрически выверенное созвездие.

– Это... – голос Флинса, обычно ровный и отстраненный, на мгновение дрогнул. – Весьма необычный выбор для того, кто несет свет, командир Иллуги.

Флинс прошел вглубь палатки и положил бумаги на стол, но его взгляд снова вернулся к рисунку. В нем чувствовалась древняя магия, не похожая на ту, что использовали в Пирамиде.

Иллуги неловко повел плечами, отчего «крылья» на его спине словно пришили в движение.

– Это память, – тихо сказал он, теряя свою обычную бодрость. – И оберег. В Пирамиде нас учили, что свет должен иметь якорь, иначе он выжжет носителя изнутри.

– Якорь? – Флинс подошел ближе, нарушая привычную дистанцию. – Эти символы... они не из нашего региона. Это наречие забытых земель. Здесь написано «Пожирающий тьму, пожираем ею же».

Иллуги замер. Он медленно повернул голову к хранителю маяка.

– Вы умеете читать это? – в его голосе прозвучало искреннее удивление. – Мастер, который наносил это, когда я был еще совсем юным, говорил, что это просто молитва о защите.

Флинс протянул руку, словно хотел коснуться чернильных линий, но вовремя остановился, восстановив свою безупречную маску учтивости.

– Молитвы редко требуют столько крови и боли, – заметил джентльмен, рассматривая, как тонкие линии впиваются в кожу вокруг позвоночника. – Эта татуировка — не просто украшение. Она выглядит так, будто она... живая. Словно она питается вашим светом, чтобы удерживать что-то внутри.

Иллуги вздохнул и, наконец, перестал пытаться спрятаться. Он сел прямо, подставив спину под тусклый свет лампы.

– Вы проницательны, как и всегда. После того как мои родители... после того как Дикая Охота забрала их, во мне поселился холод. Наставники в Пирамиде сказали, что я выжил только потому, что во мне слишком много света, но этот свет был нестабилен. Татуировка — это печать. Она не дает моей силе разрушить мое тело, но взамен...

– Взамен она требует постоянного горения, – закончил за него Флинс. – Вы живете в состоянии вечного самосожжения, Иллуги.

Молодой командир рассмеялся, и этот звук был странно контрастным в мрачной атмосфере палатки.

– Ну, зато мне никогда не бывает холодно в Нод-Крае! Это же плюс, верно?

Флинс не разделил его веселья. Он сделал еще шаг вперед, и теперь Иллуги чувствовал исходящую от него прохладу, которая обычно окружала смотрителя кладбища.

– Почему вы никогда не говорили об этом? – спросил Флинс. – Вы всегда улыбаетесь, подбадриваете своих солдат, несете этот фонарь так, будто он ничего не весит. Но эта печать... она должна причинять невыносимую боль каждый раз, когда вы используете свои способности.

Иллуги опустил взгляд на свои ладони, огрубевшие от меча и удил.

– А какой смысл жаловаться? – мягко ответил он. – Людям нужен свет. Если они увидят, что свет приносит боль тому, кто его несет, они перестанут в него верить. Они начнут бояться. А страх — это то, чем питается Охота. Я не могу позволить себе такую роскошь, как слабость.

Флинс долго молчал. В тишине было слышно, как снаружи завывает ветер, пытаясь прорваться сквозь брезент палатки.

– Вы удивительный человек, Иллуги, – произнес Флинс так тихо, что это почти походило на шепот. – И бесконечно безрассудный.

– Это комплимент? – Иллуги снова обернулся, его глаза блеснули озорством.

– Это констатация факта, – отрезал Флинс, но в его жесте, когда он поправил перчатку, проскользнуло нечто похожее на смятение. – Однако, если эта «печать» начнет пульсировать черным, немедленно придите к маяку. Есть способы замедлить эрозию, которые не преподают в вашей Пирамиде.

Иллуги удивленно моргнул.

– Вы предлагаете мне помощь? Господин Флинс, я думал, вы предпочитаете общество мертвецов на кладбище, а не живых недотеп вроде меня.

Флинс слегка поклонился, возвращая себе свой отстраненный вид, но его взгляд еще раз, на долю секунды, задержался на крыльях, распростертых на спине юноши.

– Мертвецы предсказуемы, – ответил он, направляясь к выходу. – А вы — нет. Было бы прискорбно потерять единственный источник истинного света в этом богом забытом месте из-за того, что его носитель слишком горд, чтобы признать свою боль.

– Я не горд! – крикнул Иллуги ему в спину, уже натягивая рубашку. – Я просто ответственный!

Флинс уже вышел, но Иллуги мог поклясться, что услышал едва уловимый, сухой смешок, прежде чем полог палатки захлопнулся.

Оставшись один, молодой командир прикоснулся к своей спине через ткань. Место, где была печать, всегда пульсировало жаром, но сейчас, после разговора с Флинсом, оно казалось чуть менее тяжелым.

– Пожирающий тьму, пожираем ею же... – прошептал он, пробуя слова на вкус. – Ну что ж, господин Флинс. Посмотрим, кто из нас окажется вкуснее для этой тьмы.

Он встал, застегнул пуговицы и подхватил свой фонарь. Свет внутри него вспыхнул ярко и уверенно, разгоняя тени в углах. Впереди был еще один обход, еще одна ночь борьбы с Дикой Охотой, и теперь Иллуги знал, что за его спиной — в буквальном и переносном смысле — наблюдают глаза, которые видят гораздо больше, чем он привык показывать.

А у маяка, глядя на серое море, Флинс записывал в своем дневнике: «Свет Нод-Края держится на чернилах и воле одного мальчика. Нужно проверить запасы древней соли. Скоро наступит полнолуние».

Его манеры были безупречны, его лицо — непроницаемо, но в глубине души таинственный джентльмен впервые за долгие десятилетия почувствовал странное беспокойство. И это беспокойство было теплым.