Без названия

Снег на перевале пах сырым кремнем и старым навозом. Ветер здесь не завывал по-человечьи, он скребся в кожаный полог кибитки, словно голодный степной волк, примеряющийся к жилищу.

Амина сидела на корточках перед очагом, устроенным в железном котле. Спина гудела тупой, тягучей болью, отдававшей в крестец: живот уже округлился, налился тяжестью, мешая наклоняться за хворостом. Вторая беременность давалась ей тяжелее первой. Кожа на животе натянулась тонко, почти прозрачно, и сквозь нее явственно виднелись синие ветви вен. Человеческое тело плохо выдерживало семя орка — слишком крупным рос плод, слишком жадно высасывал соки из матери.

Рядом, на расстеленной бараньей шкуре, возился Тарок.

Полуторагодовалый мальчик не ползал — он уже уверенно стоял на кривоватых, крепких ножках. Нижняя челюсть у него выдавалась вперед заметнее, чем у человеческих детей, а из-под верхней губы пробивались два тупых белых бугорка — будущие клыки. Кожа ребенка отливала бледной, болотной зеленью, но глаза достались от матери: круглые, темные, испуганные, когда вокруг становилось слишком громко.

Мальчик с глухим стуком колотил берцовой костью косули о край очага.

– Не греми, – тихо, почти шепотом сказала Амина. Голос ее давно утратил девичью звонкость, стал глухим от сухого дыма кизяка и вечного степного холода. – Отец придет, рассердится.

Тарок не послушался. Орочья кровь уже брала свое: упрямство сидело в мальчишке глубоко, в самых костях. Он стукнул еще раз, скаля десны и издавая гортанный, клекочущий звук. Амина протянула руку, перехватив шершавую кость, и осторожно потянула к себе. Малыш вцепился мертвой хваткой, зарычал, наморщив плоский нос. В его хватке уже чувствовалась недетская сила.

Полог шатра взлетел от резкого толчка, впуская в душное, пропахшее жиром нутро кибитки вихрь колючего снега и тяжелый, удушливый запах свежей крови.

Амина инстинктивно втянула голову в плечи.

Горвак заполнил собой весь проем. Огромный, сутулый, будто сама гора нависла над входом, он стряхнул со шкур на плечах ледяную крупу. Ему было далеко за пятьдесят — для орка возраст запредельный, возраст, до которого доживали лишь те, чьи топоры никогда не знали ржавчины, а сухожилия на руках были прочнее бычьих жил. Его зеленая кожа поблекла, посерела, как выветренный базальт, а морщины на лице напоминали глубокие шрамы от когтей. Левое ухо было наполовину оторвано еще в молодости, а в густую, пегую бороду вплетены железные кольца и тусклые медные гильзы.

Он бросил на утоптанную землю у входа тушу горного козла. Глухой удар сотряс шатер.

– Разожги сильнее, – прогремел Горвак. Его язык был смесью орочьего лая и ломаных человеческих слов. Голос напоминал скрежет мельничных жерновов.

– Хвороста мало, – отозвалась Амина, не поднимая глаз.

Она никогда не смотрела ему прямо в глаза, если он сам того не требовал. За два с половиной года она выучила этот урок наизусть: прямой взгляд орк воспринимает либо как вызов, либо как глупость. Ни того, ни другого Горвак не прощал.

Орк издал короткий утробный рык, скинул тяжелые перчатки из недубленой кожи и подошел к очагу. От него пахло застарелым потом, морозной шерстью, железом и смертью. Тарок, увидев отца, замер. Мальчик выронил кость, прижал уши к голове и сжался в комок, но не заплакал. Горвак не терпел слез. Когда Тароку было шесть месяцев и он заходился криком от колик, старый орк просто вынес люльку на мороз и оставил у входа, сказав Амине: «Сдохнет — значит, гнилой. Выживет — будет волком». Она тогда чуть с ума не сошла, ползала на коленях, хватала Горвака за сапоги, пока он не отшвырнул ее ударом ноги в грудь, сломав ребро. Ребенок выжил. Но Амина с тех пор знала: жалости здесь нет и никогда не будет.

Горвак опустил тяжелую, покрытую грубой щетиной ладонь на голову мальчика. Пальцы с толстыми черными ногтями сжали затылок ребенка так, что у того побелела кожа, но Тарок лишь глухо зарычал снизу вверх.

– Зубы режутся, – констатировал Горвак. В его голосе не было отцовской гордости, лишь сухая оценка самца, проверяющего приплод. – Крепкий. Не скулит.

Он убрал руку и грубо ткнул носком кованого сапога тушу козла:

– Сдери шкуру. Мясо закопти. Завтра снимемся до рассвета. След клана Черного Клыка идет по ущелью.

Сердце Амины пропустило удар, сжавшись в ледяной комок.

– Черный Клык?.. Они близко?

Горвак оскалился, обнажив пожелтевшие, стертые клыки.

– Полперехода. Молодые щенки рыщут. Ищут мою голову, чтобы насадить на шест вождя.

Он не боялся. Горвак ушел из своего клана двадцать лет назад, перебив половину шатров верховного вождя за то, что тот попытался отобрать у него законную добычу. С тех пор он был бродячим псом, одиночкой, чудовищем даже среди своих сородичей. Ороки ненавидели одиночек, но Горвака боялись пуще горного обвала. Великий воин, чье тело было покрыто паутиной отметин от клинков, копий и зубов, до сих пор мог одним ударом секиры перерубить всадника вместе с седлом.

Амина тяжело поднялась на ноги. Поясницу прострелило, в глазах на мгновение потемнело. Она схватилась за деревянную опору шатра, пережидая дурноту.

Горвак наблюдал за ней без тени сочувствия. Его желтые, с узким звериным зрачком глаза скользнули по ее раздавшейся талии, по тяжелой груди, просвечивающей сквозь вылинявшую рубаху. Ни единой ласковой мысли в этой черепной коробке никогда не рождалось. Женщина была для него тем же, чем вьючный як или верный нож: полезной вещью, которую нужно кормить, чтобы она не сдохла, и беречь от чужих клыков, потому что она приносит пользу.

Она помнила день, когда он ее нашел.

Ей было шестнадцать. Черный Клык спустился с холмов на ее родную деревню на рассвете. Они жгли соломенные крыши, вытаскивали кричащих женщин на площадь, распарывали животы старикам. Ее отца пригвоздили копьем к воротам амбара, мать заволокли в горящий дом. Амина бежала в лес, продираясь сквозь колючий кустарник, пока стрела со свистом не пробила ей бедро. Она упала в овраг, захлебываясь снегом и кровью, молясь пресветлым богам о быстрой смерти.

Но вместо смерти пришел Горвак.

Он не участвовал в набеге. Он просто шел следом, как падальщик, высматривая, чем поживиться на пепелище. Увидев девчонку, он не стал ее насиловать на мерзлой земле, как сделали бы воины клана. Он наступил ей на раненую ногу, проверяя, жива ли, а потом, не обращая внимания на ее крик, выдернул стрелу, залепил рану комком вонючего мха и швырнул ее поперек седла своего мохнатого тарпана.

Первые месяцы были чистым адом. Она не знала языка, блевала от сырого мяса, которое он заставлял ее есть, и каждую ночь забивалась в угол шатра, сжимая в руке осколок кремня, готовая перерезать себе горло, если он прикоснется. Он и не прикасался долгое время. Она была для него раненой собакой. А потом рана зажила. И он взял ее — буднично, тяжело, молча, раздавив своим весом, словно бревно рухнуло на тростник.

Любви не было. Было выживание. Стезя рабыни, которая со временем стала стезей самки при старом вожаке.

Амина взяла разделочный нож с костяной рукоятью, подошла к козлу и опустилась на колени. Снег под шерстью животного уже таял, смешиваясь с кровью и грязью. Руки у нее были загрубевшими, с красной, потрескавшейся на морозе кожей — от прежней деревенской девочки, умевшей вышивать гладью, не осталось ничего, кроме имени.

– Живот опустился, – бросил Горвак, садясь у очага и вытягивая к огню огромные узловатые ступни, обмотанные портянками из собачьих шкур. – Скоро скинешь.

– Еще месяц, – глухо ответила она, делая надрез вдоль брюшины козла. Пар с запахом переваренной травы ударил в лицо, вызвав тошноту. – Может, больше.

– Выкинешь в дороге — брошу обоих, – равнодушно бросил он, подбрасывая в котел кусок сухого навоза. Пламя зашипело, взметнулось ярче. – Я не стану стоять в перевале из-за бабьей крови. Запах привлечет волков или разведчиков Черного Клыка.

Это не было пустой угрозой. Горвак говорил только то, что собирался сделать. Если бы она ослабла настолько, что не смогла держаться в седле, он не стал бы ее убивать — просто поехал бы дальше, оставив ее замерзать среди камней. Она знала это. И именно это знание заставляло ее стискивать зубы, когда живот скручивало судорогой, и идти вперед.

Тарок подобрался к матери, зачарованно глядя на то, как алая кровь стекает в медный таз. Он протянул ручонку, пытаясь коснуться теплой туши.

– Не лезь, – Амина мягко отстранила его локтем. – Испачкаешься.

Горвак издал короткий звук, похожий на лай.

– Пусть лезет! – рявкнул он. – Должен знать вкус теплой плоти. Дай ему печень.

– Он еще мал…

Орк резко повернул голову. Глаза его сузились, превратившись в две желтые щели.

– Он орк! – оборвал он, и металл колец в его бороде звякнул. – В нем течет кровь Горвака Железнорукого! Не делай из него мягкотелого червя, девка. Иначе я сам перережу ему глотку, чтобы не позорил мой след.

Амина замолчала. Спор был бессмысленным и опасным. Дрожащими пальцами она вырезала кусок еще теплой, дымящейся печени, обтерла его подолом и протянула сыну.

Тарок схватил мясо обеими руками. Он не испугался запаха крови. Впившись в кусок маленькими зубками, он стал жадно сосать и жевать его, пачкая подбородок и грудь темной жижей. Горвак довольно осклабился — редкое зрелище, обнажавшее его чудовищную пасть.

– Добрый щенок, – пробурчал старик, доставая из-за пояса брусок и широкий боевой нож. – Если второй будет таким же, оставлю тебе обоих. Будет кому стеречь стадо, когда мои кости сгниют.

– А если родится девочка? – вырвалось у Амины прежде, чем она успела прикусить язык.

Горвак перестал водить бруском по стали. В шатре повисла тяжелая тишина, нарушаемая только чавканьем ребенка и свистом ветра снаружи. Старый воин медленно перевел взгляд на живот женщины.

– Орочья девка годится на обмен, – медленно произнес он. – Человечья… человечья сдохнет на первой же зимовке. Рожай кобеля, Амина. Для тебя же лучше.

Она опустила голову ниже, пряча лицо за прядями сальных, давно не мытых волос, и продолжила снимать шкуру. Пальцы сводило судорогой от холода и жира. В животе ребенок внезапно толкнулся — резко, тяжело, словно проверяя на прочность ребра матери. Амина сдержала стон.

Она ненавидела Горвака. Ненавидела каждую черту его безобразного лица, каждый шрам, каждое грубое слово. Ненавидела запах его тела, когда по ночам он придавливал ее к шкурам, не спрашивая согласия и не ведая ласки, двигаясь в ней тяжело и монотонно, как машина, выполняющая работу.

И вместе с тем… этот страшный, жестокий зверь был единственной стеной, отделявшей ее и ее сына от остального мира. В мире, где кланы орков вырезали деревни ради забавы, где кочевые разбойники продавали людей в рабство на южные рудники, Горвак был скалой. Кровавой, безжалостной, но несокрушимой. За его спиной можно было выжить. Только выжить — ни о чем большем Амина не смела мечтать.

Когда туша была разделана, мясо нарезано полосами для копчения, а таз наполнен субпродуктами, огонь в котле начал угасать.

Горвак убрал нож в ножны, встал и подошел к лежанке из медвежьих шкур. Он лег прямо в одежде, не снимая кольчужной рубахи, положив обнаженную секиру под правую руку. Тарок, наевшись сырого мяса, с окровавленной мордочкой подполз к отцу и свернулся клубком возле его массивного бедра. Старый орк не прогнал его, лишь натянул край шкуры на спину сына.

Амина вытерла руки о пучок сухой травы, подошла к очагу и присела на край циновки. Сил подняться на лежанку уже не было.

– Иди сюда, – донесся из темноты хриплый голос Горвака.

Она вздрогнула, помедлила секунду, но встала. Повиновение было вбито в нее железом.

Она легла рядом, на самый край, стараясь не задеть ребенка. От Горвака пахло гарью и свежеваным мясом. Когда она замерла, боясь шелохнуться, его тяжелая рука — весившая, казалось, больше, чем половина ее тела, — опустилась ей на живот.

Пальцы орка нащупали сквозь тонкую ткань рубахи бугор под кожей. Ребенок внутри снова толкнулся, прямо в широкую ладонь воина. Горвак не убрал руку. Он не сжал пальцы, не ударил. Он просто держал ладонь на ее чреве, чувствуя биение новой жизни — чужой, но несущей в себе его собственную ярость и силу.

– Пинается, – констатировал он в темноту. – Значит, боец.

Он тяжело повернулся на бок, отвернувшись к пологу, и рука его соскользнула с ее живота. Через минуту шатер уже сотрясал его тяжелый, размеренный храп, похожий на рокот камнепада.

Амина лежала на спине, глядя в круглое отверстие в вершине кибитки, сквозь которое виднелось черное, усыпанное колючими звездами небо чужой степи. Она положила руку туда, где только что лежала ладонь орка.

Там, под кожей, рос новый полукровка. Будущий воин, будущий убийца с клыкастой пастью и темными глазами ее погибшей матери.

– Живи, – едва слышно прошептала она в морозный воздух, обращаясь к темноте внутри себя. – Будь волком. Иначе разорвут.

Снаружи завыл ветер, заметая следы кибитки, а старый орк во сне сжал кулак, готовый в любое мгновение встретить смерть или нести ее другим.