У всех есть темная сторона...

Утренний свет в квартире Борисовых всегда был каким-то серым, больничным, процеженным сквозь плотные тюлевые занавески, которые Инна Борисовна стирала каждую вторую субботу с добавлением синьки. В этом доме всё должно было подчиняться идеальной, выверенной геометрии: ровно расставленные на полках корешки энциклопедий, отглаженные стрелки на брюках и тишина, которую разрешалось нарушать только двум вещам — метроному и гаммам на скрипке.

Кирилл сидел на самом краешке табурета, нарочно подвернув под себя одну ногу, хотя прекрасно знал, что за это сейчас прилетит. Он медленно ковырял вилкой остывающую овсянку, размазывая ее по белой тарелке с тонкой золотой каемкой.

– Сядь по-человечески, – не поднимая глаз от бухгалтерских ведомостей, бросила Инна Борисовна. Ее аккуратные, ухоженные пальцы с неброским французским маникюром быстро перебирали распечатки. – Сколько раз повторять? Ты горбишься, как уличный бродяга. И не мусоль кашу. Если не хочешь есть — освободи место.

Кирилл молча закатил глаза, чувствуя привычный, тупой укол где-то под ребрами, но лишь сильнее сжал зубы. Отвечать было бессмысленно. Любое слово, любой вздох в этих стенах автоматически превращались в состав преступления.

– Женечка, солнышко, – голос матери мгновенно переменился, потеплел, наполнился тем тягучим, ласковым медом, которого Кириллу за всю жизнь не досталось ни капли. – Я положила тебе в чехол новый канифоль. Не забудь после уроков зайти к Марине Сергеевне, она просила повторить вторую часть концерта Вивальди.

Из коридора появился Женя. Идеально выглаженная белая рубашка, тонкий синий пуловер, ни единой складки, мягкая полуулыбка на свежем, будто светящемся лице. Женя был воплощением родительской мечты: безупречный отличник, победитель городских олимпиад, тонкая душа, скрипач. Он мягко поцеловал мать в щеку и сел напротив брата, аккуратно расправив салфетку.

– Спасибо, мам, – мелодично произнес он. – Я все помню. Папа сегодня подвезет нас?

– Конечно, подвезет, – на кухню тяжелой, уверенной поступью вошел Леонид Борисов. От него пахло дорогим одеколоном и табаком. Он даже не взглянул в сторону Кирилла, словно на том конце стола было пустое место, протертая клеенка или пыльный угол. Отец положил широкую ладонь на плечо Жени, чуть сжав его в ободряющем жесте. – В новой школе ты должен сразу поставить себя правильно. Директор — мой знакомый, коллектив сильный, класс с физико-математическим уклоном. Женя, я уверен, ты будешь лучшим. Как и всегда.

– Я постараюсь, пап, – скромно опустил глаза Женя, хотя в уголках его губ мелькнула едва заметная, знакомая только Кириллу высокомерная усмешка. Женя не просто старался — он заранее знал, что будет лучшим. Он упивался этим.

– А ты, – взгляд Леонида наконец упал на Кирилла, и лицо отца мгновенно отвердело, став похожим на кусок необработанного гранита, – чтобы тише воды, ниже травы. Если мне снова позвонят и скажут, что ты сорвал урок или опять нахватал троек, пеняй на себя. Ты и так позор для нашей семьи. В кого ты такой уродился? Ни ума, ни стремлений, ни таланта. Весь в твоего непутевого двоюродного деда. Лентяй и хам.

– Лёня абсолютно прав, – не глядя добавила Инна Борисовна, аккуратно перелистывая страницу отчета. – Нам с отцом стыдно за тебя перед соседями. Посмотри на брата. Хоть раз в жизни возьми пример с Жени.

Кирилл почувствовал, как в горле встает горячий, колючий ком. Обида, ядовитая и густая, плескалась в груди, но он не позволил дрогнуть ни единому мускулу на лице. Он просто криво, нагло усмехнулся, бросил вилку, которая со звоном ударилась о край фарфора, и снова показательно закатил глаза к крашеному потолку.

– Обязательно, – протянул Кирилл ядовито, с ленивой хрипотцой в голосе. – Прямо сейчас на скрипочке играть научусь. Только лапти надену.

– Закрой рот! – рявкнул отец, и воздух на кухне словно сгустился. – Марш в машину. Оба.

Кирилл первым выскочил в прихожую, схватил свой потертый рюкзак, висевший на одном гвозде, и выбежал на лестничную площадку, жадно глотая сырой осенний воздух. Внутри все кипело и дрожало. «Позор семьи». Он слышал это словосочетание столько раз, что оно должно было потерять смысл, стать пустым звуком. Но оно не теряло. Каждый раз оно било точно под дых, напоминая, что в собственной квартире он — чужой, ненужный брак производства.

---

Школа номер двадцать четыре встретила их запахом свежей краски, влажных тряпок и гулким эхом десятков голосов, перемешивающихся в длинных коридорах.

Когда завуч привела братьев в одиннадцатый «Б» посреди первого урока, в кабинете стоял привычный рабочий шум: шелест тетрадей, скрип мела и сдавленный шепот с задних парт.

– Ребята, внимание, – громко сказала учительница литературы, поправляя очки. – С сегодняшнего дня с нами будут учиться два брата — Евгений и Кирилл Борисовы. Надеюсь, вы примете их тепло. Мальчики, представьтесь, пожалуйста.

Женя сделал шаг вперед. Его поза была безупречна: расправленные плечи, открытый взгляд, чуть наклоненная голова — жест абсолютного обаяния, от которого девочки на первых двух рядах синхронно подались вперед, а Злата, сидевшая у окна, немедленно толкнула локтем свою соседку Кристину.

– Здравствуйте, – мягко, глубоким поставленным голосом произнес Женя. – Очень рад со всеми познакомиться. Надеюсь, мы быстро найдем общий язык. Если кому-то понадобится помощь с физикой или геометрией — я всегда открыт к диалогу.

В классе пробежал одобрительный шепоток. Даже учительница расплылась в снисходительной, почти материнской улыбке. Парень казался сошедшим с обложки журнала об идеальных подростках: вежливый, воспитанный, светлый мальчик из интеллигентной семьи.

– Прелестно, Евгений, садись за вторую парту третьего ряда, – кивнула учительница и повернулась ко второму новичку. – Кирилл? А ты что скажешь?

Кирилл стоял, сунув руки в карманы черных джинсов с потрепанными краями. Рубашка у него была расстегнута на две верхние пуговицы, галстук отсутствовал вовсе, а в темных глазах горел неприкрытый, вызывающий вызов всему миру.

– А что тут говорить? – Кирилл хмыкнул, скривив губы в язвительной ухмылке. – Биографию пересказывать не буду, автографы раздам на перемене, если бумага останется. А так — учиться я не рвусь, компанию никому не навязываю. Живите своей жизнью, а меня лучше не трогайте. Меньше разочарований будет.

Класс замер. Кто-то прыснул в кулак, кто-то возмущенно ахнул.

– Какой невоспитанный мальчик, – прошептала какая-то девочка с первой парты.

– Борисов-младший, дерзость — не лучший способ заявить о себе, – поджала губы литераторша. – Свободное место только на последней парте у двери. Садись.

Кирилл лениво потащился через весь класс, нарочно задев плечом чей-то стул, и рухнул на заднюю парту, с грохотом бросив рюкзак на пол. Он чувствовал спиной насмешливые и недоуменные взгляды, но лишь глубже вжался в воротник куртки, которую так и не снял. Ему было плевать. Пусть думают, что он придурок. Пусть боятся подойти. Так проще. Так безопаснее. Когда тебя считают конченым хамом, никто не полезет тебе в душу грязными руками.

Женя же мгновенно оказался в центре внимания. Как только прозвенел звонок, вокруг его парты образовалось плотное кольцо. Девчонки стреляли глазками, парни наперебой расспрашивали про спорт и переход из престижного лицея, а Женя держался королем. Он улыбался мягко, благородно снисходя до каждого вопроса, но в этой мягкости сквозило такое непоколебимое, ледяное чувство собственного превосходства, что Кириллу, наблюдавшему за этим издали, захотелось сплюнуть. Женя упивался тем, как они смотрели на него. Он был для них божеством, упавшим с небес, а Кирилл... Кирилл был просто мусором под ногами.

– Нет, ну ты посмотри на него, – протянула Злата, накручивая на палец светлый локон и наблюдая за столпотворением вокруг Жени. – Настоящий принц. Ты слышала, он еще и на скрипке играет? Мама дорогая, да в него уже полкласса влюбилось. А второй-то, братец его... Дикарь какой-то. Ты видела, как он на всех смотрит? Будто ударить хочет.

Кристина, сидевшая рядом, не ответила сразу. Она не сводила взгляда с дальней парты.

Кристина всегда обладала редкой способностью видеть то, что другие старались замазать толстым слоем штукатурки. Женя с первого взгляда показался ей пластиковым манекеном. Его вежливость была слишком отрепетированной, слишком приторной, как переслащенный чай. В каждом его жесте читалось: «Посмотрите, какой я прекрасный, и поблагодарите судьбу за то, что я с вами говорю». Таких самовлюбленных павлинов Кристина терпеть не могла.

А вот второй...

Кирилл сидел один. Он демонстративно крутил в пальцах дешевую зажигалку, глядя в окно, где холодный октябрьский ветер срывал с кленов последние ржавые листья. Но Кристина успела заметить: в его глазах, когда класс охал вокруг брата, не было злости. Там была глубокая, застарелая, глухая тоска. Тоска человека, которого слишком долго и методично ломали. И эта его напускная язвительность, эти колючки — они были не оружием нападения. Они были броней. Щитом, за которым прятался кто-то очень уязвимый.

– Злат, отстань, – спокойно сказала Кристина, поднимаясь со стула. – Принцы обычно оказываются мыльными пузырями.

– Эй, ты куда? – удивилась подруга.

Кристина ничего не ответила. Поправив край темно-синего свитера, она уверенным шагом направилась не к толпе обожателей Жени, а в самый темный, заброшенный угол класса — к последней парте.

Кирилл услышал приближающиеся шаги, но головы не повернул. Лишь челюсти сжались сильнее, готовясь к очередной словесной перепалке. Скорее всего, пришел какой-нибудь местный активист объяснять ему правила поведения.

– Привет, – раздался над ним чистый, спокойный голос. – Ты же Кирилл?

Кирилл медленно перевел взгляд. Перед ним стояла девушка с прямыми темными волосами до плеч и удивительно цепкими, проницательными серо-зелеными глазами. В ее лице не было ни робости, ни насмешки, ни того презрительного сочувствия, которого он боялся больше всего на свете. Она смотрела прямо на него — просто и открыто.

Кирилл ощутил, как внутри на долю секунды оборвалось дыхание. Девушка была невероятно, ослепительно красивой той естественной, дерзкой красотой, которая не требует косметики. На ней был простой свитер с неровным воротом, на запястье позвякивал тонкий серебряный браслет. Кирилл тут же почувствовал себя жалким оборванцем в своей растянутой кофте, и защитная реакция сработала моментально.

– Ну допустим, – оскалился он, смерив ее холодным, нарочито высокомерным взглядом. – И что?

Кристина даже бровью не повела на его выпад. Напротив, в ее глазах промелькнула искорка живого интереса, словно его грубость была для нее понятной и давно разгаданной загадкой.

– Я Кристина, – она слегка наклонила голову, улыбнувшись краем губ. – Приятно познакомиться. У тебя красивое имя.

Кирилл опешил. Он ожидал чего угодно: что она фыркнет, развернется, назовет его психом или начнет читать морали. Но она сказала про имя. И сказала это так искренне, без тени сарказма, что весь его заготовленный арсенал колкостей рассыпался в прах. Он растерялся, краска внезапно прилила к шее, и он поспешно отвел глаза к окну, чтобы скрыть эту нелепую, предательскую слабость.

– Спасибо... – пробормотал он хрипло, сам поражаясь тому, как тихо прозвучал его голос. Потом кашлянул, пытаясь вернуть привычную маску циника, и добавил: – У тебя тоже... ничего так.

Кристина оперлась ладонями о край его парты, чуть подавшись вперед. От нее пахло холодным воздухом, ванилью и яблоками — свежим, чистым ароматом, от которого у Кирилла закружилась голова.

– Может, мы сможем подружиться? – прямо спросила она, заглядывая ему прямо в глаза.

Кирилл сглотнул. Сердце колотилось где-то в горле, гулкое и тяжелое. Она издевается? Нет, взгляд серьезный. Зачем это ей? Почему она здесь, а не рядом с его сияющим братцем? Она ведь могла быть с кем угодно. Она была слишком хороша для него. Слишком яркая, слишком живая. Он — троечник, изгой, неудачник, на которого дома смотрят как на грязь под ногтями. Он не имел права даже стоять рядом с ней, не то что мечтать о дружбе. Но отказаться, оттолкнуть ее прямо сейчас у него не хватило духа.

– Посмотрим на твоё поведение, – попытался огрызнуться Кирилл, дернув уголком рта, хотя в этой фразе уже не было прежней ярости — только растерянная самооборона.

Кристина не сдержала короткого, тихого смешка. Звук ее смеха отозвался во всем теле Кирилла странным, щемящим теплом.

– Договорились, – кивнула она. – Я буду вести себя прилично. Отлично, может, я могу помочь тебе, например, с предметами? У нас физичка зверь, да и по алгебре требуют жестко. Я в этом немного разбираюсь.

Кирилл посмотрел на ее тонкие пальцы, лежащие на исцарапанной крышке стола, потом снова на ее лицо. В душе бушевала настоящая буря: страх, гордость, неверие и вспыхнувшая, как спичка, безумная, тайная надежда. Она сама предлагает ему помощь. Не потому, что отец попросил. Не из жалости. Она просто подошла к нему.

– Ну давай, – буркнул он, пряча глаза и снова делая вид, что безумно занят разглядыванием зажигалки. – Попробуй. Если нервов хватит.

– Хватит, не сомневайся, – весело бросила Кристина и, развернувшись, легко пошла обратно к своему ряду.

Кирилл долго смотрел ей вслед. Внутри него что-то треснуло — та самая ледяная стена, которую он годами возводил вокруг себя, чтобы не чувствовать ударов. «Кристина», — повторил он про себя, смакуя каждый звук этого имени. И тут же одернул себя с жестокой, привычной горечью: «Дурак. Даже не надейся. Ты для нее просто забавный проект. Поможет с уроками и забудет. Такие, как она, никогда не посмотрят на таких, как ты».

---

К концу второй недели в классе окончательно установилась негласная расстановка сил.

Женя стал неоспоримой звездой параллели. Он виртуозно решал задачи у доски, играл на школьном осеннем балу небольшую пьесу на скрипке, вызвав всеобщий экстаз, и всегда улыбался учителям той самой безукоризненной, сладкой улыбкой, от которой Инна Борисовна дома таяла, а Кирилла выворачивало наизнанку. Парни звали Женю в футбольную команду, хотя в спорте он был довольно посредственен, но статус «гения» прощал все. Девушки строили глазки, передавали через подруг записки и наперебой предлагали списать домашку, хотя Жене списывать было незачем.

Он принимал это как должное. С каждым днем его подбородок задирался все выше, а во взгляде, когда никто из учителей не видел, сквозило откровенное презрение к окружающим. Женя делил людей на два сорта: полезных и мусор.

Кристина оказалась единственной девочкой в классе, которая принципиально игнорировала его присутствие. Более того, когда Женя на перемене вальяжно подошел к ее парте, облокотился на подоконник и попытался завести разговор о современной французской прозе, сыпля сложными терминами, Кристина лишь скучающе зевнула.

– Борисов, у тебя пуговица на манжете расстегнулась, – не отрываясь от конспекта, сказала она. – Иди застегни, а то нимб упадет и расшибется.

Женя тогда побагровел, натянуто улыбнулся и отошел, но в его глазах блеснула злоба. Он не привык, чтобы им пренебрегали. Особенно ради кого-то другого.

А Кристина действительно выбрала другого.

Она сдержала слово. Каждый день на большой перемене она неизменно оказывалась у последней парты. Сначала они действительно занимались геометрией. Кристина терпеливо объясняла ему теоремы о свойствах треугольников, а Кирилл, не сводя взгляда с ее ресниц, отчаянно пытался соображать, хотя в голове был сплошной туман.

– Борисов, ты безнадежен, – вздыхала она, постукивая ручкой по его тетради, где среди неровных формул красовались какие-то дерзкие карикатуры на директора. – Это синус, а не косинус. Чем ты вообще слушал?

– Тем же, чем и всегда, – огрызался Кирилл, но в его голосе уже не было прежнего яда, только привычная, ленивая ирония. – Мой мозг отвергает насилие над абстрактными фигурами. Зачем мне знать, чему равен этот угол, если он все равно не спасет меня от голодной смерти?

– Чтобы тебя не выгнали со справкой, балбес, – усмехалась Кристина. – Пиши давай.

Постепенно эти занятия переросли в нечто гораздо большее. Они начали перекидываться едкими, только им понятными шуточками прямо во время уроков. Кирилл слал ей клочки бумаги с дурацкими стишками, высмеивающими нудные монологи историка, а Кристина закусывала губу, чтобы не рассмеяться в голос на весь класс.

Для Кирилла эти часы в школе стали единственным островком воздуха. Дома продолжался ад. Отец не упускал случая напомнить, что Женя получил диплом на городском конкурсе, а Кирилл опять приволок тройку по химии.

– Бездарность, – ронял Леонид за ужином, передавая Жене лучшее мясо. – Ничего, после школы пойдешь на завод гайки крутить. Хоть какая-то польза будет. Женечка, передай мне хлеб, пожалуйста.

Инна Борисовна согласно кивала, подкладывая любимому сыну добавку. Кирилл научился молчать. Он просто сидел, глядя в тарелку, опустив плечи, и сжимал под столом кулаки до побелевших костяшек. Но теперь у него была тайна. Теперь, когда в ушах звенели жестокие слова отца, перед внутренним взором Кирилла всплывало лицо Кристины. Ее серые глаза, ее чуть насмешливая, теплая улыбка, то, как она невзначай касалась его плеча, когда проходила мимо по ряду.

Он был влюблен в нее до боли, до безумия, до скрежета зубовного. Но признаться? Никогда. Кто он такой? Никчемный неудачник, троечник, отрезанный ломоть, которого презирают собственные родители. А Кристина — смелая, яркая, умная, свободная. Ей нужен кто-то равный, кто-то вроде... нет, только не Женя, но кто-то достойный. Кирилл свято верил, что не имеет права даже надеяться на ее взаимность. Он боялся, что если покажет хоть каплю своих истинных чувств, она испугается, поймет, какой он жалкий, и уйдет. И тогда у него не останется вообще ничего.

Кристина же хранила свою тайну не менее ревностно.

– Ты с ума сошла, – шипела Злата, перехватывая ее в школьном туалете перед зеркалом. – Ты почему с этим Кириллом возишься? Ты видела, как он на людей вызверяется? Он же грубиян! Вчера географичке нахамил, на прошлой неделе чуть с десятиклассником не подрался. Зачем он тебе? Женя на тебя такими глазами смотрит, а ты нос воротишь! Женя — перспективный, из него человек вырастет!

– Женя твой — фальшивка, – резко обрезала Кристина, смывая мыло с рук. – В нем нет ничего настоящего. Он говорит то, что от него хотят услышать, и думает только о себе.

– А Кирилл, значит, настоящий? – язвительно прищурилась Злата.

– Настоящий, – тихо, но твердо ответила Кристина.

Она знала то, чего не видел никто. Она видела, как Кирилл однажды на крыльце школы осторожно вытащил из водосточной трубы мокрого, дрожащего воробья и долго грел его в своих грубых, исцарапанных руках, пока тот не смог взлететь. Она видела темные круги у него под глазами и то, с какой затаенной, недетской болью он смотрел на Женю, когда тот хвастался очередной родительской подачкой. Кристина видела за его колючками израненное, чистое сердце, которое никто никогда не любил.

И она любила его. Любила его нескладную походку, его хриплый смех, его дурацкие шутки, которыми он пытался прикрыть свою растерянность. Но сказать ему об этом? Кристина боялась. Кирилл был похож на дикого, загнанного зверька: сделаешь неверный шаг, проявишь лишнюю нежность — и он оскалится, захлопнет панцирь и сбежит навсегда. Поэтому она просто была рядом. Подшучивала, ругала за двойки и прятала пылающие щеки в шарф, когда их плечи случайно соприкасались за партой.

---

В конце октября дожди зарядили на целую неделю. Небо висело над городом низким свинцовым пологом, асфальт блестел от луж, в которых плавали гнилые листья.

В тот четверг Кирилла сломали окончательно.

Все началось с утра. Учительница химии устроила внеплановую контрольную, и Кирилл, просидевший полночи без сна из-за очередного родительского скандала, сдал абсолютно пустой листок. Химичка при всем классе отчитала его, заявив, что «таких бездарей давно не видела» и что «в семье не без урода, ведь Женя написал работу на высший балл». Женя в этот момент сидел в первом ряду и благосклонно вздыхал, изображая братское сочувствие.

На перемене Женя подошел к Кириллу в коридоре. Вокруг, как всегда, толпились старшеклассники.

– Кир, ну ты бы хоть попросил меня объяснить, – громко, чтобы все слышали, произнес Женя с мягкой укоризной. – Папа опять расстроится. Зачем ты его доводишь? Ты же знаешь, у него давление. Неужели так трудно хотя бы базовые реакции запомнить?

Это было сказано с таким идеальным расчетом, с такой филигранной подлостью, что Кирилл ослеп от ярости. Он шагнул вперед, сгреб Женю за воротник его безупречной рубашки и прижал к стене.

– Заткнись, – прошипел Кирилл, и голос его сорвался на опасный хрип. – Заткни свою пасть, святоша. Хоть раз в жизни закрой рот и не лезь ко мне!

– Борисов, отпусти брата! Немедленно к директору! – раздался визгливый крик дежурного завуча.

Скандал был грандиозным. Директор вызвал отца прямо с работы. Леонид Борисов приехал через полчаса — злой, черный от ярости. Кирилла выволокли в кабинет. Отец даже слушать его не стал. При директоре, при завуче и при стоявшем в углу с виноватым видом Жене Леонид выплеснул все, что копилось годами.

– Это не сын, это мое наказание, – глухо, с нескрываемым отвращением говорил отец, глядя на Кирилла сквозь зубы. – Тупой, неблагодарный эгоист. Мы с матерью ночей не спали, все для него делали, а он только позорит нашу фамилию. Ни стыда, ни совести. Руки распускать на брата? На гордость школы? Вон отсюда. Дома поговорим. И лучше не попадайся мне на глаза до вечера, щенок.

Кирилл не сказал ни слова. Он стоял, опустив голову, глядя на начищенные туфли отца. Внутри него все выгорело дотла. Осталась только холодная, черная зола. Когда отец вышел, Кирилл молча развернулся, не обращая внимания на окрики завуча, прошел в раздевалку, сорвал с крючка куртку и выбежал из школы под проливной, ледяной дождь.

Он не пошел домой. Дома его ждали Инна Борисовна со своими холодными упреками и отец с ремнем или тяжелым кулаком. Кирилл брел по серым улицам, не разбирая дороги. Дождь хлестал по лицу, заливал глаза, холодные струи текли за шиворот, но он почти не чувствовал холода. Он дошел до старого заброшенного парка на окраине района, где стояла полуразрушенная деревянная беседка, увитая мертвым диким виноградом.

Там, в темноте, под стук капель по прогнившей крыше, Кирилл рухнул на сырую лавку. Силы оставили его. Он сжался в комок, спрятал лицо в колени и замер. Дрожь колотила все тело — не то от простуды, не то от душивших его слез, которым он не давал прорваться даже сейчас, в полном одиночестве. Он ненавидел себя. Ненавидел за то, что родился таким. За то, что не может быть правильным, послушным, талантливым. За то, что он — действительно позор.

– Ну и дыра, – раздался вдруг запыхавшийся, до боли знакомый голос.

Кирилл вздрогнул и резко вскинул голову, вытирая лицо мокрым рукавом.

В беседку, тяжело дыша, вошла Кристина. Ее капюшон слетел, мокрые пряди волос прилипли к щекам, куртка насквозь промокла, а на ногах были обычные кеды, совершенно не предназначенные для глубоких осенних луж. Она дрожала от холода, но глаза ее горели тем самым упрямым, непреклонным светом, который Кирилл так любил и которого так боялся.

– Ты... ты как здесь? – хрипло выдавил он, отстраняясь к самой стене, словно пытаясь слиться с деревянными балками. – Ты с ума сошла? Дождь же!

– Злата видела, в какую сторону ты побежал, – Кристина подошла ближе и без лишних слов опустилась на лавку рядом с ним. Ее дыхание вырывалось из губ белым паром. – Я три квартала за тобой неслась. Ты вообще соображаешь? Телефон отключил, шапки нет... Заболеть решил назло всем?

– А тебе какое дело? – Кирилл попытался включить свой привычный защитный тон, но голос предательски дрогнул и сорвался. Он отвернулся к деревянной решетке, сжав зубы так, что заболели скулы. – Уходи, Кристин. Серьезно. Иди в школу. Или домой. К нормальным людям.

– Не пойду, – отрезала она.

– Да почему?! – взорвался он, резко повернувшись к ней. В его глазах стояли злые, беспомощные слезы, которые он больше не мог сдерживать. – Почему ты вечно лезешь ко мне?! Ты что, не слышала, что мой отец сказал? Ты химичку не слышала? Я урод, понятно тебе? Я тупой, неблагодарный неудачник! Я ничего не умею, только портить все вокруг! Я Женьку чуть не прибил просто за то, что он идеальный, а я дерьмо на палочке! Мои собственные родители меня ненавидят, слышишь? Не-на-ви-дят! Они мечтают, чтобы меня вообще не было! Так зачем ты здесь?! Что тебе от меня надо?!

Он кричал это в пустоту беседки, тяжело хватая ртом воздух, и каждое слово разрывало его изнутри. Он ждал, что она испугается. Что отшатнется от этой волны грязи и боли.

Но Кристина не отшатнулась.

Она молча сделала шаг вперед, опустилась перед ним на колени прямо на грязный, мокрый пол беседки и схватила его ледяные, дрожащие руки в свои. Ее ладони были теплыми, несмотря на холодный ветер.

– Замолчи, – тихо, но с такой силой сказала она, что крик Кирилла мгновенно оборвался. – Замолчи и слушай меня, дурак.

Она подняла глаза, глядя прямо в его измученное, мокрое от дождя и слез лицо.

– Твой отец слепой, – раздельно произнесла Кристина, крепче сжимая его пальцы. – И мать твоя слепая. И вся эта чертова школа слепая, если они не видят, кто ты такой на самом деле. Женя твой — пустой. Он трус и подлец, который самоутверждается за твой счет, потому что без своих пятерок и скрипки он никто. Ноль. А ты... ты живой, Кир.

Она назвала его так впервые. «Кир». Это короткое имя прозвучало так мягко, словно легкое прикосновение к открытой ране.

– Ты добрый, – продолжала Кристина, и ее собственный голос чуть дрогнул, выдавая переполнявшие ее чувства. – Ты язвишь, потому что защищаешься. Ты строишь из себя циника, а сам птиц спасаешь и на уроках мне рисунки смешные подсовываешь, чтобы я не грустила. Ты в сто раз лучше их всех, понимаешь? В тысячу раз. И мне плевать на твои оценки. Мне плевать, что говорит твой отец. Для меня ты — самый лучший. Самый дорогой человек в этом чертовом городе.

Кирилл замер, боясь пошевелиться, боясь вздохнуть. Сердце в груди пропустило удар, а затем забилось с бешеной, оглушительной скоростью. Он смотрел в ее глаза — огромные, честные, блестящие от подступающих слез — и не верил. Это был сон. Самый прекрасный и самый невозможный сон в его жизни.

– Кристина... – прошептал он пересохшими губами. – Ты не понимаешь. Я же... я никто. Я не достоин тебя. Ты красивая, умная, ты... ты невероятная. А я что? Троечник несчастный.

– Да пошел ты со своими оценками, Борисов! – в сердцах выкрикнула она, и по ее щеке скатилась первая слезинка. Она сердито смахнула ее рукавом. – Не достоин он... Кто это решает, а? Твой папочка? Или ты сам себе приговор подписал? Я сама решаю, кто мне нужен! И мне нужен ты. Слышишь? Только ты. Все эти недели... я каждое утро в школу шла только ради того, чтобы увидеть твою дурацкую кислую мину на задней парте!

Кирилл смотрел на нее, и вдруг вся