Покажите мне свет

Капли дождя падали на асфальт с глухим, монотонным стуком, разбиваясь о серый бетон на тысячи ледяных брызг. В ту ночь небо над Токио казалось выцветшим, словно выстиранная до дыр дешевая ткань, сквозь которую не мог пробиться даже свет неоновых вывесок.

Девятилетняя Ренеа стояла на углу переулка, вцепившись пальцами в мокрую ткань своего тонкого платья. Вода струилась по лицу, застилала глаза, смешиваясь со слезами, которые она отчаянно пыталась сдержать.

Спина невыносимо ныла. Старые шрамы от огня — страшная память о пожаре, забравшем отца, когда ей было всего пять, — реагировали на холод тупой, тягучей болью. Ей казалось, что под мокрой кожей снова тлеют угли, обжигая лопатки, напоминая о рушащихся балках, запахе гари и тяжелой отцовской руке, накрывшей ее тело за секунду до обвала. Отец отдал свою жизнь, чтобы вытащить ее из огненного ада. А мать…

Мать просто устала.

– Подожди здесь, Ренеа, – ее голос звучал сухо, без малейшей дрожи, когда она отпустила маленькую холодную ладонь дочери. – Я только схожу за билетами. Не двигайся.

И Ренеа стояла. Минуту, десять, час. Она видела, как удалялась худая фигура женщины под темным зонтом, как стучали ее каблуки по лужам — всё быстрее, быстрее, пока окончательно не растворились в шуме ливня. Мать ни разу не оглянулась. Она просто стряхнула ее со своей жизни, словно приставшую к подошве дорожную грязь.

Мир вокруг Ренеа стремительно чернел. Холод проникал под кожу, сковывал дыхание, парализовал мысли. Ей казалось, что если она сделает хоть шаг, то рассыплется на осколки, как дешевое стекло. Никому не нужная. Девочка со шрамами на спине и глазами цвета выцветшего осеннего солнца, в которых застыл первобытный страх.

– Эй… малышка? Ты что тут делаешь одна?

Сквозь шум воды пробился мягкий, непривычно глубокий голос. Стук дождевых капель над головой внезапно прекратился, сменившись барабанной дробью по натянутому куполу большого черного зонта.

Ренеа медленно подняла голову. Зубы выбивали дробь, а веки отяжелели.

Перед ней на корточках сидел парень. Совсем молодой — на вид лет девятнадцать. У него были короткие, белые как первый снег волосы, слегка взлохмаченные влажным ветром, и удивительно чистые, бездонные голубые глаза, смотревшие на нее не с брезгливостью или жалостью, а с искренней, щемящей тревогой.

– Ты совсем замерзла, – тихо произнес он, протягивая к ней руку в теплой сухой перчатке. – Где твои родители?

– Мама… ушла, – выдохнула Ренеа. Голос сорвался на сиплый шепот. – Сказала ждать.

Парень на мгновение замер. В его светлых глазах промелькнула тень ярости и глубокой, взрослой печали, но он тут же мягко улыбнулся, пытаясь отогнать повисший мрак.

– Значит, теперь ты подождешь в тепле, хорошо? – Он расстегнул свою широкую куртку и бережно набросил ей на плечи. От ткани пахло сухим кедром, мятным чаем и настоящим, живым теплом. – Меня зовут Ацуши. Маэда Ацуши. Пойдем со мной? Я не причиню тебе вреда. Обещаю.

Ренеа посмотрела на его протянутую ладонь. Пальцы девочки дрожали, но когда она несмело коснулась его руки, тепло обожгло ее сильнее, чем когда-то пламя. Только на этот раз это тепло не ранило. Оно спасало.

---

Дом семьи Маэда пах старым деревом, жареной рыбой и сладким имбирем.

В ту же ночь Ренеа узнала, что у Ацуши есть сестра-близнец. Акеми ворвалась в прихожую вихрем — с такими же белоснежными волосами, но длинными, заплетенными в небрежную косу с нежно-голубыми кончиками. Ее розовые глаза, резкие и выразительные, сначала сверкнули гневом на брата:

– Ацуши, ты с ума сошел?! Притащил ребенка с улицы?! Кто она такая?!

– Она замерзала насмерть, Акеми, – спокойно ответил Ацуши, бережно усаживая девочку на скамью и стягивая с нее промокшие туфли. – Мать бросила ее у вокзала.

Крик застрял у девушки в горле. Акеми замерла, окинув взглядом сжавшуюся, посиневшую от холода девочку с дикими, золотисто-желтыми глазами. Секунда — и вспыльчивость сменилась яростной, почти материнской заботой.

– Болван! Чего ты стоишь?! Быстро тащи полотенца и ставь воду для ванны! – закричала она уже на ходу, срывая с вешалки самый мягкий шерстяной плед. – А ты, мелочь, даже не вздумай заболеть, слышишь меня? Я терпеть не могу сопливых!

Когда Акеми помогала ей переодеться в сухую одежду и случайно увидела бугристые, багрово-белые шрамы, покрывавшие спину Ренеа от лопаток до самого пояса, ее руки на секунду задрожали. Девушка не стала задавать вопросов. Она лишь осторожно, едва касаясь кончиками пальцев изуродованной кожи, подула на нее, словно пытаясь остудить невидимый огонь, и крепко, почти до боли прижала Ренеа к себе.

В доме Маэда было безопасно. Здесь никто не кричал со злобой, здесь на подоконниках цвели белые гортензии, а за ужином всегда оставляли лучший кусок пирога для нее.

А спустя три месяца в ее жизнь ворвалось другое солнце.

Стояло начало лета. Ренеа сидела на крыльце, наблюдая, как ветер колышет траву в саду. Ацуши возился с велосипедом у калитки, когда на дорожке послышался стрекот колес и громкий, заливистый смех.

– Эй, Ацуши-сан! Акеми дома? Она обещала надрать мне уши, если я снова забуду вернуть ее журнал!

Ренеа вздрогнула и повернула голову. У забора стоял мальчишка. Он был невысоким, с растрепанными светлыми волосами и совершенно черными, глубокими глазами, в которых плескалось озорство вперемешку с обезоруживающей прямотой. От него веяло пылью токийских улочек, сладкими леденцами и странной, притягательной силой.

– Она на съемках, Майки, – улыбнулся Ацуши, вытирая руки тряпкой. – А вот Шиничиро только что звонил, просил передать, чтобы ты не смел гонять на мопеде по заднему двору.

– Шини вечно ворчит! – Мальчик надул губы, а затем его взгляд скользнул мимо Ацуши — прямо на крыльцо, туда, где сидела Ренеа.

Она инстинктивно вжала голову в плечи, прячась за свисающими прядями темных волос. Но мальчишка не отвел глаз. Он медленно подошел ближе, перешагнул порог калитки и остановился в паре шагов от нее.

Его черные глаза впились в ее необычные, светлые желтые радужки. Ни насмешки, ни удивления. Только чистый, детский интерес.

– Ого, – протянул он, склонив голову набок. – А ты еще кто? У тебя глаза как у кошки. Или как солнце в банке.

– Это Рен, – мягко представил ее подошедший Ацуши, кладя ладонь на плечо сестры. – Ренеа. Теперь она живет с нами.

Мальчик расплылся в широкой, беззаботной улыбке. От этой улыбки воздух вокруг словно стал на пару градусов теплее. Он протянул вперед руку, сжатую в кулак, и разжал пальцы. На ладони лежал наполовину разломанный тайяки с бобовой пастой.

– Я Манджиро. Но друзья зовут меня Майки. Будешь? Он свежий, дедушка только что купил.

Ренеа смотрела на него снизу вверх. Ее сердце, долгое время скованное льдом и страхом предательства, вдруг пропустило удар.

В темноте его глаз не было бездны. Там горел яркий, согревающий свет. Солнце, которое невозможно было потушить дождем.

Рен протянула тонкую руку и коснулась сладкого теста, а затем робко подняла взгляд на Манджиро.

– Спасибо, Майки, – тихо произнесла она.

И впервые за долгие годы в глубине ее души шевельнулась уверенная, твердая мысль: теперь она больше никогда не будет одна.

---

2005 год.

Июньский полдень плавил токийские крыши.

Пятнадцатилетняя Маэда Ренеа стояла перед зеркалом в своей комнате, привычным движением поправляя воротник школьной формы. За шесть лет она изменилась до неузнаваемости. Черные, шелковистые волосы теперь доставали до лопаток, а стоило ей качнуть головой или собрать их в небрежный полухвост, как на свет показывались скрытые, выкрашенные в яркий бирюзовый цвет пряди — маленькая дань собственному бунтарству, которую Ацуши снисходительно одобрял, а Акеми считала «чертовски стильной».

Неизменными оставались только глаза: пронзительно-светлые, желтые, словно жидкий янтарь или холодное полуденное солнце. Из-за них в округе ее часто звали Хелли. Но полным именем — Ренеа — имели право называть ее лишь те немногие, кому удалось пробиться сквозь ее ледяную сдержанность.

– Рен! Если ты сейчас же не спустишься, я скормлю твои онигири соседскому псу! – раздался с кухни звонкий, раздраженный голос Акеми.

Рен чуть заметно усмехнулась, подхватила рюкзак и вышла в коридор.

На кухне царил привычный утренний хаос. Акеми, уже одетая в безупречный дизайнерский жакет, яростно намазывала тост джемом, при этом удерживая плечом мобильный телефон:

– Да, я буду в студии к двум! Нет, я не собираюсь менять цвет волос ради вашей дурацкой обложки, это мой натуральный тон с градиентом, идиоты!..

Ацуши, стоявший у плиты в спортивном костюме учителя физкультуры, невозмутимо перевернул омлет и протянул Рен ланч-бокс:

– Доброе утро, Рен. Не обращай внимания, у нее опять сорвался показ в Милане.

– Ничего не сорвался! – огрызнулась Акеми, швырнув трубку на стол, но тут же смягчилась, взглянув на сестру. – Ты почему бирюзовый не обновила? Концы уже вымываются. На выходных сама тебя покрашу. И надень ветровку, синоптики обещали грозу к вечеру.

– Хорошо, Акеми-сан, – спокойно отозвалась Рен, забирая коробку с едой. – Ты сегодня виделась с Шиничиро-саном?

Акеми мгновенно вспыхнула до самых кончиков своих длинных белоснежных волос, сердито загремела чашкой и отвернулась к окну:

– Много ты понимаешь! Этот балбес опять всю ночь ковырялся в своем гараже с мотоциклами! Ему железяки дороже нормальных людей!

Ацуши только тихо покачал головой, пряча улыбку в чашке с кофе. Образ старшего брата и надежной опоры для всей семьи давался ему легко, но Рен знала, как сильно он дорожит этим хрупким миром. Их дом стал настоящей крепостью.

– Я ушла, – кивнула Рен, поправляя лямку рюкзака. – До вечера.

– Удачного дня в школе, Рен. Не давай Майки списывать на уроках, иначе его снова оставят на продленку, – напутствовал Ацуши.

– Бесполезно, он всё равно уснет на первой же парте, – бросила она уже от двери.

Выйдя на улицу, Ренеа глубоко вдохнула теплый летний воздух. До школы было двадцать минут пешком, но она не прошла и квартала, как из-за угла выпорхнула невысокая девичья фигура.

– Хелли-чан!

Аоки Аи, ее лучшая подруга, буквально врезалась в нее, обдавая ароматом клубничной жвачки и цветочных духов. Короткие, выкрашенные в темно-зеленый цвет волосы Аи забавно топорщились в разные стороны, а в больших лавандовых глазах плясали озорные искры. Аи была местной знаменитостью — пела в молодежной группе, постоянно мелькала на постерах инди-клубов и обладала энергией, способной зарядить небольшую электростанцию. Для всегда невозмутимой, собранной Рен она была настоящим живым маяком.

– Доброе утро, А-чан, – Рен придержала подругу за плечи, чтобы та не свалилась в клумбу. – Ты опять не спала всю ночь?

– Мы записывали демо! – восторженно защебетала Аи, шагая рядом и размахивая руками. – Ты не представляешь, какой там рифф! Настоящий взрыв! Слушай, а Майки сегодня придет? Если он опять заявится ко второму уроку с помятым лицом, сенсей точно вызовет его дедушку.

– Майки придет, когда сочтет нужным, – ровно отозвалась Рен. – Как обычно.

– Ну да, «Непобедимый Майки» живет по своим законам, – вздохнула А-чан, но тут же заговорщически подтолкнула Рен локтем. – Зато ты всегда знаешь, где он пропадает. Вы ведь вчера опять торчали у набережной с парнями из «Тосвы»?

Рен промолчала, лишь уголки ее губ дрогнули. Связь с Основателями была для нее чем-то само собой разумеющимся. Она росла на их глазах: видела, как создавалась Токийская Свастика, знала вспыльчивого Баджи, рассудительного Мицую, добродушного Пачина, мрачного Казутору и неизменного Дракена, который ворчал на Майки больше всех, но всегда прикрывал его спину. Для них она была не просто соседской девчонкой, она была своей. Частью их маленькой, шумной, яростной вселенной.

У школьных ворот их беззаботный разговор прервался.

Прямо посреди широкой дорожки стояла группа учениц, среди которых выделялась высокая, статная девушка с длинными волнистыми волосами нежно-розового цвета. Кагане Арин — первая красавица параллели, президент школьного дисциплинарного комитета и извечная соперница Рен во всем, что касалось оценок и авторитета.

Голубые глаза Арин сузились, стоило ей заметить приближающуюся Ренеа.

– Опять опаздываешь, Маэда, – надменно произнесла Арин, сложив руки на груди и перегораживая проход. – И твои волосы… школьный устав четко запрещает скрытое окрашивание. Ты позоришь наш класс своим неопрятным видом.

Аи тут же насупилась, готовая броситься на защиту подруги:

– Слышь ты, Кагане, за своей прической следи! Твои розовые локоны тоже на натуральные не тянут!

– Это природный пигмент, глупая ты певичка, – холодно парировала Арин, но взгляд ее оставался прикован к Рен. В глубине ее голубых глаз читалось не столько презрение, сколько упрямое нежелание уступать. Арин придерживалась строгих моральных рамок, презирала уличных хулиганов и искренне не понимала, почему такая способная и умная ученица, как Ренеа, предпочитает компанию шпаны примерному поведению.

Рен даже бровью не повела. Ее янтарные глаза встретили взгляд Арин с абсолютным спокойствием.

– Звонка еще не было, Кагане-сан, – мягко, но веско произнесла Рен. – А что касается цвета — если у дисциплинарного комитета есть претензии, напиши официальный рапорт. Директор всё еще помнит, кто занял первое место на городской олимпиаде по английскому языку.

Арин поджала губы. Она дернула подбородком, явно уязвленная напоминанием о том, что уступила Рен всего два балла.

– Не зазнавайся, Маэда, – процедила она, однако отступила на полшага, пропуская их. – Твоя безнаказанность продлится ровно до тех пор, пока твои дружки-байкеры не перейдут черту. Закон рано или поздно настигнет каждого из них.

– Спасибо за заботу, – бросила Рен, проходя мимо.

– Ну и язва, – прошептала Аи, когда они поднялись на второй этаж. – Вечно строит из себя святую.

– Она просто держится за свои правила, – отозвалась Рен, доставая тетради из шкафчика. – В этом нет ничего плохого. Просто ее мир слишком узкий.

Учебный день пролетел по привычному сценарию: Майки, как и предсказывалось, ввалился в класс к середине третьего урока, с невинной физиономией проигнорировал вопли учителя, плюхнулся на место позади Рен и уже через пять минут мирно сопел, уткнувшись носом в парту. Рен лишь молча положила на край его стола баночку холодного кофе и аккуратно исписанные конспекты. Когда Майки проснулся к большой перемене, он молча сгреб кофе, бросил на нее теплый, полный благодарности взгляд и показал пальцами знак победы. Слова были не нужны.

Настоящие проблемы начались после уроков.

Аи умчалась на репетицию, а Рен осталась в библиотеке, чтобы забрать заказанные книги по истории. Когда она наконец вышла через боковые ворота школы, небо уже затянули тяжелые, свинцовые тучи — духота сгустилась, предвещая обещанный шторм.

Узкий проулок, срезавший путь к жилым кварталам, обычно пустовал в этот час. Но сегодня дорогу ей преградил парень.

Он стоял, прислонившись спиной к бетонной стене, засунув руки в карманы мешковатых брюк. Темно-синие волосы падали на лоб, прикрывая насмешливый, цепкий взгляд холодных изумрудных глаз. Мацумура Широ. Шестнадцатилетний отморозок, о котором в последнее время ходили нехорошие слухи. Говорили, что он крутится возле Кисаки Тетты — восходящей тени в преступном мире Токио, плетущей паутину вокруг подростковых банд.

Рен остановилась. Ее рука медленно опустилась на лямку рюкзака.

– Какая встреча, – протянул Широ, оскалившись в кривой, неприятной усмешке. – Сама «Хелли». Солнышко всея «Тосвы».

– Отойди с дороги, Мацумура, – ровным, лишенным страха голосом сказала Рен.

– А если не отойду? – Он сделал шаг вперед, лениво перекатываясь с пятки на носок. Его изумрудные глаза с темным, извращенным любопытством ощупывали ее лицо. – Что сделаешь? Позовешь своего ручного монстра Сано? Или долговязого Рюгуджи? Они ведь так пекутся о тебе… Прямо как о хрустальной вазе. Только вот сейчас их рядом нет.

– Мне не нужно никого звать, чтобы разобраться с шавкой, которая только и умеет, что караулить девчонок по подворотням, – отчеканила Рен, не отводя немигающего, хищного взгляда золотых глаз.

Улыбка сползла с лица Широ. В его глазах вспыхнула ядовитая злоба. Он не любил, когда его не боялись. Кисаки учил его давить на чужие слабости, но эта девчонка перед ним казалась абсолютно монолитной.

– Ты слишком много на себя берешь, сиротка, – прошипел он, сокращая дистанцию. – Думаешь, семья Маэда и пара малолетних байкеров делают тебя неприкасаемой? Скоро в этом городе всё изменится. «Тосва» пойдет ко дну, а такие, как ты…

Он резко выбросил руку вперед, намереваясь схватить ее за воротник блузки, чтобы запугать, сломать это высокомерное спокойствие.

Рен среагировала мгновенно.

Годы жизни бок о бок с уличными бойцами и тренировки в додзе Сано не прошли даром. Она не стала пятиться. Шагнув навстречу удару, Рен перехватила его запястье, жестко выкручивая сустав в сторону, и одновременно нанесла точный, хлесткий удар ребром ладони под ребра парня.

Широ шумно выдохнул воздух от резкой боли, согнулся, но по инерции попытался достать ее свободной рукой. Рен ловко ушла с линии атаки, с силой пнув его под колено. Парень с глухим ругательством рухнул на одно колено прямо в пыль.

– Не смей прикасаться ко мне, – проговорила Ренеа, нависая над ним. Ее голос упал до опасного шепота, а в светлых глазах на долю секунды промелькнуло нечто дикое, чужое и безумное — нечто такое, что испугало бы любого, кто знал историю ее семьи.

Широ поднял голову, тяжело дыша и баюкая ноющее запястье. Увидев это выражение ее лица, он на миг опешил.

В ее жилах текла кровь ее отца. А еще — кровь человека, которого токийские улицы знали как безжалостного бога смерти из «Валгаллы». Ханма Шуджи был ее двоюродным братом по отцовской линии. Тот же высокий рост, та же скрытая, тягучая жажда адреналина, те же моменты, когда мир вокруг казался просто скучной шахматной доской. Основатели «Тосвы» не знали об этом родстве — Рен тщательно скрывала свое прошлое, не желая втягивать приемную семью и друзей в семейные разборки клана Ханма. Но в такие секунды… тень безумия Шуджи словно просыпалась в ее взгляде.

– Передай Кисаки, – холодно произнесла Рен, отступая на шаг и поправляя растрепавшиеся волосы, из-под которых блеснула бирюзовая прядь, – если он продолжит совать свой нос в дела семьи Маэда или крутиться возле «Тосвы»… я сама найду его. И поверь, Мацумура, бить я буду не по ребрам.

Она развернулась и пошла прочь по переулку, даже не оглянувшись.

– Черт… чокнутая дрянь! – прохрипел ей вслед Широ, сплевывая на асфальт, но подняться и догнать ее не решился. Тьма внутри этой девчонки оказалась куда опаснее, чем он предполагал.

---

На выходе из переулка заморосил мелкий дождь. Первые крупные капли забарабанили по асфальту, поднимая запах горячей пыли.

Спина снова предательски отозвалась глухой, ноющей болью. Рен невольно прижала ладонь к груди, пытаясь выровнять дыхание. Вся эта напускная собранность стоила ей огромных душевных сил. Стоило небу затянуться тучами, а воздуху стать сырым, как память услужливо возвращала ее в ту страшную ночь: ревущее пламя, гибнущий отец, холодные шаги матери и бесконечное, леденящее одиночество на углу пустой улицы.

Внезапно рев мощного двухтактного мотора разорвал тишину наступающего вечера.

Из-за поворота, поднимая веер брызг из лужи, вылетел знакомый черный CB250T «Бабу». Байк с визгом затормозил прямо возле тротуара, где стояла Рен.

За рулем сидел Майки. Без шлема, его светлые волосы промокли под начавшимся ливнем, школьный пиджак был небрежно расстегнут, а на лице блуждала та самая легкая, безмятежная полуулыбка, которую Рен знала с девяти лет.

Рядом, заглушив свой «Зефир», плавно припарковался Дракен. Высокий парень со светлой косой и татуировкой дракона на виске окинул Рен внимательным, сканирующим взглядом и нахмурился:

– Эй, Рен. Ты в порядке? Выглядишь бледной.

– Всё нормально, Кен-чин, – спокойно ответила она, пряча дрожащие от сырости пальцы в карманы юбки. – Просто дождь.

Майки заглушил мотор. Он слез с мотоцикла, подошел к ней вплотную и молча заглянул в ее янтарные глаза. В его темном, глубоком взгляде не было вопросов о драках, школьных правилах или надвигающейся буре. Майки умел видеть сквозь любую броню. Он знал, что делает с ней этот треклятый дождь.

Он стянул с себя широкую кожаную куртку с золотой вышивкой «Токийская Свастика» на спине и без лишних слов набросил ей на плечи. Куртка была огромной, тяжелой и сохраняла жар его тела — живой, несокрушимый огонь, разгоняющий любой холод.

– Залезай, Рен, – просто сказал Манджиро, кивая на пассажирское сиденье своего байка. – Ацуши просил забрать тебя, если начнется ливень. Он испек яблочный пирог. Акеми тоже дома, грозилась выдрать мне уши за прогулянный урок, так что ты будешь моим щитом.

Рен почувствовала, как тепло от куртки Майки проникает сквозь мокрую рубашку, согревая застарелые шрамы на спине. Боль отступила — медленно, неохотно, уступая место звенящему покою.

– Ты безнадежен, Майки, – тихо произнесла она, но уголки ее губ наконец тронула искренняя, теплая улыбка.

Она ловко перекинула ногу через сиденье «Бабу», обхватив руками пояс Манджиро. Дракен усмехнулся, заводя свой мотоцикл:

– Давай быстрее, пока нас окончательно не залило! Если пирог остынет, Акеми нас живьем закопает!

Моторы взревели, оглушая улицу яростным, победным рыком. Байки сорвались с места, рассекая колесами дождевые потоки и устремляясь сквозь серый сумрак Токио вперед — туда, где в окнах дома Маэда горел мягкий, негасимый свет.

Ренеа прижалась щекой к спине Майки, слушая ровный, сильный стук его сердца под рев двигателя. Дождь хлестал по лицу, бирюзовые пряди выбились из-под воротника куртки, а впереди ее ждали неизбежные битвы, тайны прошлого и опасности уличной войны, сгущающейся над городом.

Но страха больше не было.

Пепел давно остыл. А солнце, однажды протянувшее ей руку в темноте, теперь горело внутри нее самой.