Крести Господни

В пустоте между пластами мироздания пахло жареной кукурузой, ладаном и машинным маслом.

Это место смутно напоминало гигантский, уходящий в бесконечную перспективу зал синематографа. Потолок терялся в клубящейся туманности, где с тихим шипением умирали сверхновые и закручивались в спирали новорождённые галактики. Бесконечные ряды кресел из вишнёвого бархата с медными заклёпками амфитеатром спускались к колоссальному, пока ещё тёмному полотну экрана.

На балконной балюстраде, свесив вниз изящные козьи ноги с начищенными до зеркального блеска эбеновыми копытцами, сидел хозяин этого карманного измерения.

Когда-то, в прошлой, невыносимо тесной и понятной жизни, его звали просто — Жабин Максим Николаевич. Для собутыльников и матери — Максимка. Теперь же те сущности, что изредка натыкались на него в межмировом эфире, уважительно или в ужасе именовали его Смотрящим. Сам он предпочитал звучное, чуть декадентское имя Хильдегард, ну или попросту Хильд.

От прежнего человека в нём осталась лишь смутная форма торса да неистребимая тяга к хорошему балагану. Его длинный, пушистый кошачий хвост — пепельно-серый, с белой кисточкой — лениво подёргивался из стороны в сторону, постукивая по полированному дереву перил. Лицо Хильда не имело постоянства: оно текло, точно нагретый воск или ртуть, плавно перетекая от черт античного юноши к морщинистому лику старца, затем к смазанному образу безумца и снова к обычному курносому парню из спального района Саратова. Неизменными оставались лишь глаза — жуткие, прекрасные провалы в бездну, где в мерцании кварков рождались и гибли вселенные.

Хильд запустил тонкую руку в бездонное картонное ведёрко с карамельным попкорном, захрустел и хитро сощурился.

– Ну что, Максимка, – пробормотал он сам себе сразу десятком голосов, от детского дисканта до утробного баса. – Пора ломать скрепы. А то засиделись они в своих гробах и мемориалах. Скучно живут, серые.

Он щелкнул пальцами. Звук щелчка отозвался громовым раскатом, сотрясшим основы мироздания.

В ту же секунду в тишину зала ворвалась музыка.

Это был не просто звук — это была сокрушительная лавина. Началось всё с утробного, древнего церковного распева: хор невидимых схимников затянул мрачный псалом про Орден Креста Святоносного, славя страдания, кровь и небесное воздаяние. Но не успела первая фраза затихнуть под сводами, как в византийскую полифонию с размаху, с грязным треском вонзился бешеный, перегруженный гитарный дисторшн. Панк-роковый темп, ломаный, пьяный и яростный, взвинтил молитву до состояния уличного бунта, а поверх этого безумия вдруг заструились изысканные, воздушные пассажи клавесина и скрипичные тремоло чистейшей венской классики.

Пространство разорвалось дюжиной ослепительных трещин.

На бархатные сиденья с грохотом, шорохом парчи, звоном шпор и испуганными вскриками посыпались люди.

Хильд мгновенно растворился в тени верхней ложи, подтянул пушистый хвост к животу и обратился в чистый слух, давясь беззвучным, сотрясающим всё его существо смехом.

---

Зал наполнился хаосом.

Повинуясь воле хозяина пространства, кресла сами распределили гостей по секторам, а на столиках подле подлокотников немедленно материализовалось всё то, без чего эти души не мыслили своего существования.

Рядом с грузным мужчиной в помятой солдатской шинели без знаков различия возникла начищенная трубка, пачка папирос «Герцеговина Флор» и серебряный коробок спичек.

Возле пухлого джентльмена с бульдожьей челюстью встал пузатый хрустальный бокал, источающий аромат выдержанного бренди, и деревянная шкатулка с толстыми гаванскими сигарами.

Рядом с щуплым человеком в сером френче с чёлочкой и щёточкой усов выросла чашка крепкого ромашкового чая, стопка бумаги для эскизов и коробка тончайших акварельных карандашей.

А через два ряда от них, громко ругнувшись, свалился с подлокотника долговязый парень в рваной кожаной косухе с шипами. Из-под расстёгнутого ворота виднелась тельняшка, а на голове красовался ирокез, торчащий во все стороны, словно его только что шарахнуло током. Возле его локтя немедленно материализовалась литровая стеклянная кружка ледяного «Жигулёвского» и огромная пепельница с пачкой крепких «Беломорканал».

– Твою-то дивизию!.. – Михаил Горшенёв, он же Горшок, помотал головой, вцепился пятернёй в волосы и ошалело уставился на свои пальцы. – Это чё… Передоз, что ли? Я ж вроде… Мы ж на репе были…

Он осёкся, прислушавшись к грохочущей из стен музыке. Его глаза полезли на лоб, обнажая беззубую, фирменную ухмылку.

– Не, ну вы слышите?! – заорал он на весь зал, вскакивая и потрясая кружкой, отчего пивная пена брызнула на спинку переднего кресла. – Это ж Бах! Не, не Бах, это псалом, блин, про святоносцев, но с фуззом! Кто гитару настраивал, черти?! Слишком много верхов, середину подрежь! Но качает, ё-моё, чисто панкуха с кадилом!

– Замолчи, скоморох! – раздался в ответ леденящий душу, вибрирующий от затаённого безумия голос.

На центральном месте сидел старик в расшитом золотом кафтане. Длинные костлявые пальцы сжимали тяжёлый посох с железным наконечником, седая клиновидная борода тряслась, а из-под нависших бровей сверкали глаза, в которых тлели угли пожара Новгорода и ужаса Александровской слободы.

Иоанн Васильевич Грозный медленно поднялся, озирая чудовищное капище. Музыка, соединившая святой текст с бесовским скоком, терзала его слух.

– Где есмь? – глухо прорычал царь, и посох со стуком опустился на ковёр, пробив толстый ворс. – Во аде ли? Чей суд ныне? Иже во тьме глаголет, явись! Или то козни боярские, отрава латинская?!

– Тише, батюшка, не кипятись, кафтан порвёшь, – раздался сзади громогласный, уверенный бас.

Пётр Алексеевич, возвышаясь над всеми почти на две головы, уже успел вскочить на ноги. Его огромная фигура в простом зелёном преображенском кафтане излучала первобытную, неукротимую энергию. Он быстро огляделся по сторонам, пощупал бархат сиденья, понюхал воздух, в котором пахло гарью и кукурузой, и его живые, навыкате глаза с любопытством уставились на гигантский пустой экран.

– Любопытная куншткамера! – хохотнул царь-реформатор, крутя головой. – Катеринушка, ты гляди, какие палаты! Ни столпов, ни матиц, а потолок аки твердь небесная держится! Немцы строили, не иначе!

Сидевшая рядом Екатерина Алексеевна, всё ещё пышная, в богатом утреннем платье, испуганно прижимала платок к губам, тихо крестясь по-православному.

– Петруша, грех-то какой… Музыка-то, музыка! Ангелы поют, а за ними черти в котлы кочергами лупят! – причитала она.

– Полно тебе, Катька, чертей бояться! – отмахнулся Пётр и вдруг замер, наткнувшись взглядом на старика с посохом. Лицо его вытянулось. – Батюшки святы… Дед Иван? Ты ли, государь?

– А ты кто таков, басурман бритобородый?! – вскинулся Грозный, выставляя остриё посоха вперёд. – В платье немецкое ряжен, очи наглые! Смерд, почто пред венценосцем шапку не ломишь?!

– Сам ты смерд, старый хрыч! – опешил Пётр, насупив брови и машинально потянувшись к поясу, где обычно висела шпага или дубинка (но оружия при них Хильд не оставил, заменив его бытовыми мелочами). – Я — император всероссийский! Россия при мне море взяла, флот построила, а ты в своей слободе людей передушил да державу разорённой бросил!

– Что-о-о?! – взвыл Иоанн Васильевич, багровея.

В этот момент тонкий, надтреснутый голос вмешался в монаршую перепалку.

– Господа… Умоляю вас, тише. Дети пугаются.

В третьем ряду сидела семья. Мужчина с мягкими, бесконечно печальными голубыми глазами и аккуратной бородой обнимал за плечи женщину в строгом, закрытом платье. Александра Фёдоровна судорожно сжимала руку тринадцатилетнего мальчика в матроске, который с живым, незамутнённым восторгом смотрел по сторонам. Четыре великие княжны — Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия — испуганно жались друг к другу, прикрывая подолы белых платьев.

Николай II бережно погладил сына по волосам и вдруг замер. На столике перед ним стоял фарфоровый заварочный чайник с тонким вензелем и блюдечко с любимым печеньем, а рядом — маленькая ампула с мутной сывороткой и свежий номер «Правительственного вестника», датированный мартом семнадцатого года. Но главное — Алексей дышал ровно. На его бледных щеках играл румянец, и нога, ещё недавно мучившая его невыносимой болью от гематомы, не болела вовсе. Цесаревич свободно болтал ею в воздухе.

– Аликс… – прошептал бывший император, и в глазах его блеснули слёзы. – Он здоров. Господи, он ходит…

– Ники, где мы? Это… это рай? – дрожащими губами спросила императрица, косясь на страшных людей вокруг.

– Вряд ли, мадам, – сухо и глухо раздалось с противоположной стороны прохода.

Иосиф Виссарионович Сталин медленно раскурил трубку. Спичка вспыхнула, осветив его рябоватое, спокойное, словно высеченное из гранита лицо. Сизый дым «Герцеговины» поплыл над рядами, смешиваясь с ароматом ладана. Сталин прищурился, окинув взглядом Николая Романова, затем Петра, затем Грозного. Ни один мускул не дрогнул на его лице, лишь пальцы чуть крепче сжали мундштук.

– История имеет странное чувство юмора, – произнёс он с мягким, неторопливым грузинским акцентом. – Собрать в одном помещении царей, которых мы свергли, и нас, тех, кто строил на их костях новое государство. Товарищ Жуков, вы оцениваете обстановку?

Георгий Константинович Жуков, сидевший по правую руку от вождя, сидел прямо, по-военному, не прикасаясь к стоящему перед ним стакану с чаем в серебряном подстаканнике. Его тяжёлый, волевой взгляд сканировал зал, выискивая угрозы.

– Обстановка непонятная, товарищ Сталин, – отчеканил маршал. – Оружия нет. Выходы заблокированы неизвестным силовым полем. Но самое главное… посмотрите на двенадцатый сектор, товарищ генералиссимус.

Сталин плавно повернул голову.

В двенадцатом секторе сидел Адольф Гитлер. Фюрер вжался в кресло, нервно теребя кончик галстука. Его трясло. Взгляд безумных, водянистых глаз метался от Сталина к Жукову, затем к сидевшему неподалёку Черчиллю.

Уинстон Черчилль тем временем с подчеркнутым хладнокровием срезал кончик сигары гильотинкой, найденной на столике. Он зажёг её от тяжёлой латунной зажигалки, шумно выдохнул клубы ароматного табачного дыма и сделал внушительный глоток бренди.

– Что ж, господа, – произнёс премьер-министр Британии, обращаясь к пустоте перед собой, – если это чистилище, то сервис здесь на удивление сносен. Хотя компания оставляет желать много лучшего. Адольф, вы выглядите паршиво. Неужели в вашем персональном аду ромашковый чай подают слишком горячим?

Гитлер дернулся, словно от удара хлыстом, вскочил, вскидывая руку, но тут же осёкся, захлебнувшись лающим, истеричным криком:

– Schweigen Sie! Это заговор! Жидо-большевистская провокация! Плутократы и азиатские орды объединились, чтобы устроить этот фарс! Где мои адъютанты?! Где охрана?!

– Сядь, падаль, – не повышая голоса, но с такой тяжестью, от которой задрожали хрустальные подвески на светильниках, произнёс Жуков. Его кулаки размером с пивные кружки побелели. – До Берлина мы дошли, и здесь тебя достанем, если дёрнешься. Сиди и не отсвечивай.

Гитлер побледнел ещё сильнее и плюхнулся обратно в кресло, мелко дыша и сжимая акварельные карандаши так, что один из них хрустнул пополам.

В этот момент с верхнего яруса донёсся звонкий, безудержный смех, похожий на пересыпающиеся серебряные колокольчики.

– Ха-ха-ха! Но послушайте, какой контрапункт! – молодой человек в напудренном парике и вишнёвом шелковом камзоле с кружевными манжетами буквально подпрыгивал на своём месте. Вольфганг Амадей Моцарт одной рукой лихорадочно строчил гусиным пером по нотной бумаге, а другой дирижировал в такт гремящей какофонии. – Это же гениально! Церковная латынь на три четверти, переходящая в этот… этот варварский, чудовищный грохот железных струн! Это пощёчина архиепископу Зальцбургскому! О, если бы я мог вставить такую партию в «Реквием»! Сударь, сударь, передайте мне чернила!

Моцарт обратился к сидевшему рядом величавому старцу в пурпурной мантии с горностаем и тиаре. Папа Римский Иннокентий X оцепенело смотрел на композитора, сжимая в руке золотой наперсный крест.

– Vade retro, Satana… – шептал наместник святого Петра, глядя на экран. – Это видение судного дня. Нас искушают гласами грешников.

– Не суди опрометчиво, владыка, – раздался сдержанный, глубокий голос.

Митрополит Антоний (Храповицкий), сидевший напротив понтифика, поправил панагию на груди. Его умные, строгие глаза внимательно изучали зал, задерживаясь на царской семье. Он перекрестил государя Николая Александровича, и тот смиренно склонил голову в ответ.

– Бог поругаем не бывает, владыка Иннокентий, – негромко продолжил русский иерарх. – Музыка сия хоть и дерзка, но в ней слышится скорбь падшего естества, взыскующего спасения. Мы не в аду. В аду нет места жалости, а поглядите на государя — отрок его жив и исцелён. Чья-то воля удерживает нас от вражды, являя милость.

– Какая к чёрту милость, дедуля?! – снова встрял Горшок, залпом допив пиво и с громким стуком опустив кружку на стол. Он уже вовсю глазел по сторонам, и его лицо выражало крайнюю степень детского восторга. – Ты посмотри вокруг! Вон Пётр Первый стоит, реальный Пётр, я его по памятнику знаю! А вон Иоанн Грозный, ёлки-палки, Мамонов отдыхает! А это кто… Сталин?! Михал Сергеич… тьфу, Иосиф Виссарионыч, моё почтение! Вы, конечно, тиран были жуткий, но порядок держали, уважуха! А вон тот, с усиками… слышь, ты, падла фашистская, за деда моего тебе отдельный привет!

Михаил попытался перелезть через бархатную спинку кресла, но невидимая, упругая стена мягко, но непреклонно оттолкнула его обратно на сиденье.

– Э! Чё за дела?! – возмутился панк, ощупывая ладонями пустоту. – Воздух резиновый!

– Хао! – раздался внезапный, пронзительный и невероятно самодовольный возглас, заглушивший даже музыку.

Все взгляды невольно устремились в центральную ложу первого яруса.

Там, развалившись на нескольких креслах сразу, полулежал человек поразительной наружности. На нём были роскошные китайские шелка чёрного и золотого цветов, на пальцах поблёскивали длинные нефритовые напёрстки, а глаза были плотно закрыты широкой белой повязкой с затейливыми узорами. Однако казалось, что эта повязка ничуть не мешает ему видеть всех насквозь. На губах Цинь Шихуанди играла надменная, ослепительная усмешка владыки, не признающего над собой ни богов, ни законов природы.

Он небрежно отхлебнул из золотого кубка с драконьими головами вино, поданое невидимым сервисом, и звонко щёлкнул пальцами.

– Сколько шума из-за ничего, – заговорил Первый Император Китая, и его голос, чистый и звонкий, разнёсся по залу без малейших усилий. – Вы спорите о власти, о богах, о границах ваших ничтожных царств. Но запомните: в этом мире, как и в любом другом, существует лишь один истинный император. Тот, кто начал всё. Тот, кто объединил Поднебесную. Я. А вы… лишь тени, пришедшие разделить со мной это зрелище. Хао!

– Чего-о-о?! – взревел Пётр I, снова багровея. – Это кто там вякает из-под повязки?! Китайский султан нашелся! Да я тебя…

– Успокойся, братец, не шуми, – лениво протянула сидевшая в пышном кринолине Анна Иоанновна. Тучная императрица уже успела обнаружить на своём столике вазочку с марципанами и теперь с удовольствием отправляла их в рот, довольно щурясь. – Вишь, какой чудной. Глаза завязал, а туда же — командует. Бирону бы его показать, вот потеха была бы…

– Помилуй Бог, сударыня, негоже в неприятеля без диспозиции палить! – неожиданно звонко и задорно проскрипел сухонький старичок в белом мундире с андреевской лентой через плечо.

Александр Васильевич Суворов не сидел на кресле — он присел на корточки прямо на подлокотник, словно дворовый воробей, и с живым блеском в глазах крутил головой. В руке генералиссимус сжимал простую солдатскую фляжку, из которой пахло чистым спиртом.

– Диво дивное! – сыпал скороговоркой Суворов, подмигивая Жукову. – Басурмане, еретики, свои, чужие — всех в один ранец сложили, да на солнышко выставили! Тяжело в учении — легко в походе! Ты, солдат с трубкой, – он кивнул Сталину, – видать, фельдмаршал из новых? Хватка у тебя железная, по глазам вижу. А ты, сокол ряженый, – он бросил взгляд на Горшка, – песни твои горлом берут, да духу в них много! Солдат без песни — что пушка без ядра!

Горшок аж прослезился от восторга:

– Дед! Ты Суворов, что ли?! Блин, Альпы, переход, чертов мост! Ну ты даёшь, мужик! Уважаю!

– Помилуй Бог, служивый, мост был, и черти были, да мы их штыком, штыком! – рассмеялся Александр Васильевич.

В дальнем углу зала, в тени колонн, разворачивалась своя немая драма.

Там сидел коренастый индеец с лицом, иссеченным глубокими, как каньоны Аризоны, морщинами. Гоятлай — Джеронимо — не прикасался к еде. Его тёмные, неподвижные глаза хищной птицы следили за каждым движением в зале. Он держал руку на столике, где лежала пригоршня сушеного мяса и пучок пахучего шалфея.

Рядом с ним, закинув ноги в стоптанных ковбойских сапогах прямо на спинку переднего кресла, сидел вихрастый, невзрачный паренёк с выступающими передними зубами. Билли Кид крутил в пальцах новенький патрон сорок пятого калибра, криво ухмыляясь.

– Слышь, вождь, – шепнул Билли, сплюнув на пол табачную жвачку. – Кажется, нас занесло в самый дурацкий салун во всей Вселенной. Глянь на тех парней в коронах. Бьюсь об заклад на пять долларов, у них под штанами золотые слитки зашиты. Жаль, мой «кольт» где-то потерялся.

Джеронимо медленно повернул голову.

– Оружие здесь не поможет, бледнолицый юноша, – тихо, на ломаном английском произнес воин апачей. – Здесь говорит не свинец. Великий Дух собрал мертвых вождей. Земля устала от нашей крови. Теперь она покажет нам, что мы натворили.

Неподалеку от них в абсолютном молчании сидел невысокий японец в архаичных доспехах из бамбуковых пластин и шёлковых шнуров, с длинным луком за спиной. Император Дзимму, легендарный потомок богини Аматэрасу, застыл в позе сэйдза прямо на бархатном сиденье. Его лицо было непроницаемой маской. Он не вступал в споры, не прикасался к кубкам, лишь его взгляд скользил по экрану, ощущая, как ткань реальности подрагивает, повинуясь воле неведомого ками.

---

На балконной балюстраде Хильдегард буквально задыхался от восторга.

Его текучее лицо на миг превратилось в широченную улыбку чеширского кота. Он свесился вниз так низко, что пушистый хвост едва не задел макушку сидевшего под балконом Черчилля.

– Боже, какая прелесть… – прошептал Максимка-Хильд, вытирая выступившие от смеха слезы, которые тут же превращались в крошечные алмазные пылинки и таяли в воздухе. – Суворов братается с Горшком! Пётр кроет матом Грозного! А Адольф сейчас расплачется прямо в ромашковый чай! Ради такого стоило разорвать пару десятков пространственно-временных континуумов!

Он перевел дыхание, любуясь этой невозможной картиной.

Люди, разделенные тысячелетиями, океанами, языками, кровью миллионов убитых под их знаменами солдат, сидели бок о бок. Их миры, их железобетонные догмы, их священные каноны — всё пошло трещинами в первые же пять минут пребывания здесь. Цари осознали, что их династии пали. Революционеры увидели тех, кого уничтожили, живыми и невредимыми. Священники столкнулись с музыкой, ломающей все представления о благочестии, но несущей в себе первобытную искру творения.

Музыка внезапно начала менять ритм.

Тяжелый панк-роковый рифф стал медленно затихать, уступая место величественному, заунывному и невероятно глубокому звучанию органа. Хор больше не кричал — он пел тихо, трагично, словно оплакивая само мироздание.

В зале постепенно наступила тишина. Даже Иоанн Грозный опустил посох, тяжело дыша и вглядываясь в гигантское полотно перед собой.

– Господа, – негромко произнес Николай II, поднимаясь со своего места. Его голос дрожал, но в нем звучало странное, выстраданное достоинство. – Кто бы ни призвал нас сюда… Зачем? Если это наш суд, то почему мы все вместе? Праведники и грешники, тираны и мученики?

– Суд не бывает коллективным, гражданин Романов, – так же негромко, но веско ответил Сталин, выбивая трубку о край латунной пепельницы. – Коллективной бывает только ответственность. Но здесь… здесь нет судей. Если бы нас хотели наказать, нас бы уже расстреляли. Или сожгли. Смотрите на экран.

Все взоры обратились вперед.

Колоссальный экран дрогнул. Чернота на нем начала рассеиваться, сменяясь мягким серым мерцанием, похожим на рябь старого кинескопа.

Хильдегард на балконе выпрямился. Его кошачий хвост вытянулся струной, копытца тихо цокнули по меди перил. Лицо его застыло, обретя на мгновение черты спокойного, чуть уставшего демиурга с бездонными, рождающими галактики глазами.

Он не собирался пока являть себя во всей красе. Пусть помучаются неизвестностью. Пусть думают, что это эксперимент высших сил, игра судьбы или бред умирающего разума.

– Ну что, гости дорогие, – тихо, одними губами проговорил Хильд, щелкая пальцами во второй раз. – Попкорн у вас есть. Выпивка на столах. А теперь я покажу вам, как трещат по швам ваши драгоценные вселенные. Посмотрим, сколько ваших абсолютных истин переживет этот сеанс.

На экране вспыхнула первая ослепительная искра, и тихий голос диктора, сотканный из сотен эхо, разорвал наступившую тишину.