Переживал больше чем за соперницу

Гостиная Слизерина тонула в душном полумраке, пахнущем огненным виски, дорогим табаком и тяжелыми духами. Вода Черного озера за панорамными окнами отливала мутным, тревожным изумрудом. Кто-то запустил зачарованный проигрыватель, из которого тягуче лилась приглушенная музыка, перемежаясь пьяным смехом и звоном бокалов. Очередная вечеринка старшекурсников, призванная заглушить нарастающий за стенами замка страх, превратилась в ярмарку чистокровного тщеславия.

Аделаида Валькур стояла у резного каминного портала, скрестив руки на груди. Темно-бордовый бархат ее мантии французского кроя поглощал тени, а тонкие пальцы в шелковых митенках привычно крутили на указательном пальце фамильный перстень с крупным зеленым камнем. От нее веяло сухой лавандой и старыми фолиантами — запах покоя, которого она сейчас не чувствовала ни на йоту.

Ее серо-стальной взгляд был прикован к кожаному дивану в центре комнаты.

Там сидел Драко. Безупречно зачесанные платиновые волосы, тонкий нос, бледная, точно фарфоровая кожа и привычная высокомерная ухмылка на острых губах. Он вальяжно откинулся на спинку, слушая Блейза Забини, но его левая рука покоилась на коленях девушки, сидевшей рядом.

Астория Гринграсс.

Аделаида стиснула зубы так, что заболели желваки. Астория была воплощением всего, что презирала Валькур: фарфоровая кукла в нежно-розовом, чересчур невинном шелке, с наивными распахнутыми глазами и звонким, колокольчатым смехом, который сейчас отдавался в висках Аделаиды тупой болью. Астория не знала, каково это — выдерживать часами ледяной взгляд Люциуса Малфоя. Астория не знала, как дрожат пальцы Драко, когда он втайне от всех сжимает палочку до белых костяшек, загнанный в угол собственной фамилией.

Она была просто удобной. Правильной. Маленькой чистокровной птичкой, которую Драко выбрал, чтобы доказать себе и миру свою нормальность.

– Ты снова сверлишь их взглядом, Валькур, – раздался рядом ленивый голос Теодора Нотта. – Дырку прожжешь. В лучшем случае в мантии Малфоя, в худшем — в безупречной репутации младшей Гринграсс.

– Помолчи, Тео, – ровно, без единой эмоции отозвалась Аделаида, даже не повернув головы.

– Я просто предупреждаю. Ты выглядишь так, будто собираешься скормить ее гигантскому кальмару.

Теодор ушел, оставив ее наедине с удушливой яростью. Музыка сменилась на более ритмичную, с надрывом. Аделаида сделала глоток вина, но вкус показался ей отвратительно кислым.

Когда Драко наклонился к Астории и что-то шепнул ей на ухо, отчего та зарделась и кокетливо прикрыла рот ладонью, внутри Аделаиды лопнула невидимая, натянутая до предела струна. Десять лет дружбы. Французские каникулы, тайные клятвы в поместье Валькур, бесконечные письма, в которых он открывал ей то, чего никогда не посмел бы сказать родителям. И ради чего? Ради этой пустоты с идеальной родословной?

Астория поднялась с дивана и направилась к столу с напитками — как раз мимо камина. Ее шелковый подол мягко шуршал. Заметив Аделаиду, младшая Гринграсс замедлила шаг. На ее миловидном лице мелькнуло снисходительное торжество.

– Ты весь вечер стоишь здесь одна, Аделаида, – сладко пропела Астория, остановившись в полуметре. – Словно фамильное привидение. Тебе не скучно смотреть на то, как веселятся другие?

– Я предпочитаю наблюдать за театром марионеток со стороны, Гринграсс, – холодно ответила Аделаида, смерив ее оценивающим взглядом с высоты своего роста. – Особенно когда куклы так бездарно играют роль счастливых невест.

Улыбка Астории дрогнула, а в карих глазах блеснула неприкрытая неприязнь.

– Тебе просто невыносимо, правда? – понизив голос, прошипела она, сделав шаг ближе. – То, что он выбрал меня. Не тебя, с твоими древними французскими книгами, вечной надменностью и ледяным лицом. Ты для него — прошлое, Аделаида. Удобная жилетка, в которую можно было поныть в детстве. А я — его будущее. И кольцо на моем пальце — лишь вопрос времени.

Воздух между ними сгустился. Внутренний голос благородной аристократки кричал отступить, надеть маску равнодушия и промолчать. Но дикая, ревнивая, темная ярость, копившаяся месяцами, смела все барьеры воспитания.

– Будущее? – Аделаида тихо, ядовито усмехнулась прямо ей в лицо. – Ты для него не будущее, Астория. Ты — просто ширма. Игрушка, которую он сломает в первую же неделю, потому что ты пустышка. Ты и пяти минут не выдержишь с настоящим Драко, когда с него слетит этот блестящий лоск.

– Заткнись! – глаза Астории вспыхнули. – Ты просто завистливая, никому не нужная дрянь!

Прежде чем Аделаида успела среагировать, ладонь Астории с размаху опустилась на ее щеку. Звонкая, хлесткая пощечина эхом разорвала полумрак гостиной.

Музыка словно мгновенно стихла. Разговоры оборвались.

Кожу обожгло огнем, и в этот момент вся холодная сдержанность Валькур обратилась в пепел. Она не стала хвататься за щеку. С глухим рычанием, совершенно не подобающим наследнице древнего рода, Аделаида вцепилась пальцами в ворот нежно-розовой мантии Астории и с силой впечатала ее в каменную стену.

– Ты посмела тронуть меня?! – выдохнула Аделаида сквозь зубы.

Астория взвизгнула, вцепившись ногтями в лицо Аделаиды, оцарапав ей скулу до крови. Завязалась короткая, яростная потасовка — они качнулись, опрокинули столик с хрустальными бокалами, которые с оглушительным звоном разбились об пол. Кто-то в толпе присвистнул, кто-то испуганно ахнул.

– Пусти меня, сумасшедшая! – задыхаясь, крикнула Гринграсс и, вывернувшись, выхватила волшебную палочку: – Флиппендо!

Заклинание сорвалось почти в упор. Аделаиду отбросило на шаг назад, но она удержалась на ногах, мгновенно выдернув палочку из складок рукава. Стальной блеск в ее глазах стал убийственным.

– Депульсо! – невербально послала заклятие Валькур, с яростным взмахом руки.

Асторию отшвырнуло к камину, сажа взметнулась черным облаком. Гринграсс замахнулась снова, выкрикивая проклятие, искры вспыхнули зеленым и алым, озаряя бледные лица испуганных слизеринцев.

– Инсепарабилис!

– Протего! – металлический, сорванный голос разрезал хаос заклинаний.

Серебристый щит вырос между двумя девушками. Заклятие Аделаиды отрикошетило в потолок, осыпав присутствующих каменной крошкой.

Драко тяжело дышал, стоя между ними. Его платиновые волосы растрепались, галстук сбился, а в серых глазах пылала слепая, бешеная ярость.

– Хватит! – рявкнул он так, что зазвенели уцелевшие бокалы. – С ума сошли?! Обе!

Астория сидела на полу у камина, пачкая шелковое платье в пепле. По ее щекам катились слезы, смывая тушь, грудь судорожно вздымалась.

– Драко… – всхлипнула она, протягивая к нему дрожащую руку. – Она… она напала на меня! Она безумна!

Малфой даже не посмотрел на нее. Его взгляд был прикован к Аделаиде. К тонкой струйке крови, медленно стекавшей по ее бледной, аристократичной скуле, к разорванному кружеву на ее манжете и к тому, как бешено и бесстрашно горели ее стальные глаза.

Он сделал шаг вперед, перешагнув через битое стекло, и с силой вцепился пальцами в запястье Аделаиды — прямо поверх шрама от семейного ритуала. Хватка была железной, причиняющей боль.

– Пошла вон отсюда, – прошипел он ей на ухо, и его дыхание обожгло ее висок.

– Пусти меня, Малфой, – процедила она, пытаясь выдернуть руку.

– Я сказал, пошла!

Не слушая возмущенных возгласов толпы и плача Астории, Драко грубо поволок Аделаиду к выходу из гостиной. Тяжелая каменная дверь с глухим стуком захлопнулась за ними, отрезая шум праздника.

Они оказались в пустом, ледяном коридоре подземелий. Здесь пахло сыростью, сквозняками и затухающими факелами. Малфой протащил ее еще на десяток ярдов вперед, к глухой нише под каменной лестницей, и только там с силой разжал пальцы, оттолкнув ее к стене.

– Ты совсем потеряла рассудок?! – закричал он, срываясь на хрип. Его маска идеального, холодного аристократа осыпалась, обнажая перекошенное от гнева лицо. – Устроить драку посреди гостиной? Словно ты какая-то грязнокровка из трущоб, а не Валькур! Ты понимаешь, как это выглядело?! Ты опозорила себя, опозорила факультет!

Аделаида прислонилась спиной к влажному камню. Ее дыхание сбилось, сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, но она высоко вздернула подбородок, глядя на него с безжалостным презрением.

– Опозорила факультет? – ее голос дрожал от сдерживаемой ярости. – Или твою маленькую, послушную куколку, Драко? Тебя волнует только то, что твоя фальшивая сказка дала трещину!

– При чем здесь Астория?! – взревел он, шагнув к ней вплотную и уперев руки в стену по обе стороны от ее головы, загоняя в ловушку. – Ты чуть не покалечила ее! Из-за чего? Из-за какого-то чертового взгляда? Какого черта ты к ней привязалась, Аделаида?! Отвечай мне!

– Из-за тебя! – крикнула она ему прямо в лицо.

Эхо разорвало тишину подземелья: «Из-за тебя… из-за тебя…»

Драко замер. Его серые глаза расширились, а губы приоткрылись, но ни звука не сорвалось с них. Он тяжело дышал, глядя на нее сверху вниз. Они были так близко, что Аделаида чувствовала запах его одеколона с нотами зеленого яблока и терпкий привкус огненного виски.

– Из-за меня? – переспросил он глухо, почти шепотом. – Что за чушь ты несешь?

– Ты слепой, Драко, – горько, с надрывом произнесла она, и эта внезапная уязвимость в ее всегда холодном голосе ранила сильнее любого заклятия. – Слепой, трусливый мальчишка. Ты держишься за нее, потому что с ней легко. Потому что она смотрит на тебя снизу вверх и никогда не спросит, почему ты не спишь по ночам. Она никогда не увидит, как тебе страшно!

– Замолчи… – процедил он, но в его голосе прорезалась паника.

– Нет, я не замолчу! – Аделаида толкнула его в грудь обеими руками, заставляя отступить на полшага. По ее щеке, смешиваясь с кровью от царапины, скатилась одинокая, обжигающая слеза, которую она тут же яростно смахнула. – Ты выбрал ее. Эту слащавую идиотку, которая знает тебя без году неделя! А я… я была рядом всю твою чертову жизнь! Я учила с тобой французский в саду твоего мэнора, я перевязывала твои разбитые колени, я знала каждую твою тайну, каждую чертову фобию! И каждый раз, когда ты берешь ее за руку, когда ты улыбаешься ей этой своей фальшивой улыбкой… мне хочется сжечь это подземелье дотла!

Драко стоял неподвижно, словно каменное изваяние. Его бледное лицо казалось призрачным в свете далекого факела. Острые черты заострились еще сильнее, а в глазах плескалась целая буря — неверие, растерянность и что-то темное, неистовое, вырвавшееся из самых глубин.

– Ты… ты ревнуешь, – выдохнул он. Это не было вопросом.

– Да! – выкрикнула Аделаида, срывая голос, и ее гордость окончательно пала под натиском этой правды. – Да, Мерлин тебя дери, я ревную! Я ненавижу ее за то, что на ее пальцах твои подарки. Я ненавижу тебя за то, что ты не замечаешь, как я задыхаюсь рядом с тобой! Но больше всего я ненавижу себя. За то, что не могу вытравить тебя из своей головы, сколько бы зелий забвения ни сварила!

Она замолчала, тяжело дыша, и опустила взгляд, чувствуя себя абсолютно опустошенной, раздетой до костей. Секрет, который она хранила годами, укрывая его за маской высокомерия и сарказма, теперь лежал между ними, истекая кровью на холодном полу.

– Скажи что-нибудь, – тихо бросила она в пустоту, отворачиваясь. – Скажи, какая я жалкая, и покончим с этим. Я завтра же попрошу перевод обратно в Шармбатон.

Она сделала движение, чтобы обойти его и уйти прочь по коридору, но Драко среагировал мгновенно.

Его рука метнулась вперед, пальцы переплелись с ее пальцами, с силой потянув назад. Аделаида не успела вскрикнуть — Малфой резко притянул ее к себе, врезаясь своими губами в ее губы.

Это не было похоже на нежные, робкие поцелуи, которыми он одаривал Асторию. Это было падение в бездну. Грубое, отчаянное, голодное столкновение двух ледников. Его ладонь зарылась в ее гладкие платиновые волосы, разрушая строгую прическу, прижимая ее голову ближе, не давая отстраниться.

Аделаида замерла на секунду от шока, а затем ответила — с той же свирепой страстью, впиваясь пальцами в ткань его дорогой мантии на плечах, притягивая его вплотную. Она почувствовала соленый металлический привкус собственной крови на его губах, смешанный с холодом и виски. Это было больно, неправильно и абсолютно необходимо, словно глоток воздуха после долгого удушья.

Когда Драко наконец оторвался от нее, они оба тяжело, прерывисто дышали. Их лбы соприкоснулись. Его пальцы все еще сжимали ее волосы, но хватка стала мягче, почти бережной.

– Ты не уедешь, – хрипло сказал он в темноту, глядя прямо в ее расширенные, потемневшие зрачки. – Слышишь меня, Валькур? Ты никуда не уедешь.

– Драко… – ее голос дрогнул, потеряв всю былую спесь.

– Думаешь, ты одна сходила с ума? – его пальцы скользнули к ее щеке, большой палец стер каплю крови с ее скулы, оставив на бледной коже темный след. – Ты всегда была рядом. Идеальная. Неприступная. Чистокровная королева с французским акцентом и ледяным сердцем. Ты смотрела на всех так, будто мы пыль под твоими каблуками. Даже на меня.

– Я защищалась, идиот, – прошептала она, закрывая глаза от его прикосновения.

– А я боялся, – признался он так тихо, что слова едва коснулись каменных стен. Драко Малфой никогда и никому не признавался в страхе, но сейчас этот яд выходил наружу. – Боялся подойти слишком близко. Ты видишь меня насквозь, Аделаида. Все мои слабости, всю мою гниль. С Асторией я мог притворяться тем, кем хотел меня видеть отец. Сильным, безупречным принцем Слизерина. А с тобой… с тобой я не могу врать. Ты знаешь, кто я на самом деле.

Аделаида открыла глаза. В ее взгляде не было презрения — только бесконечная, темная нежность, которую она так долго прятала от всего мира.

– Я знаю, кто ты, Драко, – тихо произнесла она, и ее рука легла ему на грудь, прямо туда, где бешено колотилось сердце. – И я никогда не просила тебя быть принцем.

Малфой горько усмехнулся, но в этой усмешке больше не было высокомерия. Только облегчение человека, который слишком долго нес непосильную ношу и наконец сбросил ее на землю.

– Гринграсс устроит скандал, – заметил он, скользнув взглядом по ее растрепанным волосам и припухшим, искусанным губам.

– Плевать мне на Гринграсс, – отозвалась Аделаида, и на ее губах впервые за весь вечер появилась слабая, хищная и искренняя улыбка. – Пусть жалуется кому угодно.

– Значит, ты теперь не отстанешь от меня? – Драко снова наклонился ближе, его дыхание щекотало ее губы.

– Даже не надейся, Малфой. Ты застрял со мной до самого конца.

Он не ответил словами — лишь снова накрыл ее губы своими, стирая остатки чужих духов, битого стекла и пустых притворств, оставляя в холодном подземелье лишь вкус крови, лаванды и долгожданной, жестокой правды.