Страшная воля судьбы

Ветер над каменистым плоскогорьем всегда пах одинаково: старой пылью, горькой полынью и близким снегом, который полз с северных пиков. Этот запах въелся в кожу Амины так глубоко, что никакая вода из горных ручьев уже не могла его вымыть. Да и воды здесь попусту не тратили. Вода была жизнью, а жизнь в пустошах стоила слишком дорого, чтобы переводить ее на бабью чистоту.

Амина сидела на корточках возле очага, сложенного из серых плоских голышей. Ее спина, отяжелевшая, ноющая глухой непрерывной болью, упиралась в просмоленную жердь шатра. Под грубым овечьим тулупом, подпоясанным сыромятным ремнем под самой грудью, тяжело ворочался плод. Шестой или седьмой месяц — она давно сбилась со счета лун. В степи дни не делились на недели; они отмерялись переходами, содранными шкурами и количеством вяленого мяса в дорожных сумах.

– Батур, – хрипло позвала она, не оборачиваясь. – Брось. Зубы сломаешь.

Полуторагодовалый мальчишка, возившийся на расстеленной медвежьей шкуре, даже ухом не повел. Он сидел голыми крепкими ножками на ворсе, сжимая в пухлых кулачках вываренную берцовую кость козерога. Его кожа имела странный, серовато-оливковый оттенок — человеческая белизна Амины уступила густой орочьей крови, лишь слегка разбавив ее. На нижней челюсти ребенка уже проклюнулись два острых белых бугорка — будущие клыки. Батур яростно, со слюной, скреб ими о кость, и его раскосые янтарные глаза светились не детской, а вполне звериной злобой.

Амина коротко вздохнула. Дым от тлеющего кизяка ел глаза, но плакать она разучилась еще два года назад, когда высохли последние слезы по сожженной материнской избе.

Ей было пятнадцать, когда на их деревню в предгорьях обрушился клан Черного Топора. Она помнила только бешеный рев, треск горящих стропил и то, как старший брат рухнул в колодец с расколотым черепом. Саму ее полоснули кривым тесаком по бедру и бросили в крапиву подыхать или дожидаться, пока победители начнут делить живой товар. Но победители ушли, упившись кровью и брагой, а на пепелище явился он.

Горвак.

Он не участвовал в резне. Горвак ушел из своего клана за много зим до этого, когда вождь, его собственный племянник, попытался перерезать ему глотку во сне из страха перед старым ветераном. Племянник лишился руки, а Горвак взял двух коней, тяжелый топор и ушел в одиночество. Он шел по следам налетчиков не ради мести и не из жалости к чужакам — он искал, чем поживиться.

Нашел ее. Полумертвую, иссеченную, трясущуюся от жара.

Он не говорил с ней. Он просто перекинул ее, обмякшую, через луку седла, как тушу подраненного сайгака, и поехал дальше. Первые дни она ждала смерти. Потом — насилия. Когда рана на бедре загноилась, Горвак без лишних слов привязал ее к тележному колесу, залил разрез кипящим конским жиром и прижег широким лезвием ножа. Она орала, пока не лопнули голосовые связки, а старый орк лишь сплюнул сквозь зубы густую бурую слюну и бросил ей кусок черствой лепешки: «Жри, если не сдохнешь».

Она не сдохла. Она выжила. А через год, когда девичье тело окрепло и налилось соком, он взял ее. Без ухаживаний, без единого ласкового вздоха, прямо на жестком войлоке шатра, придавив тяжестью своих шестидесяти зим, пахнущий железом, псиной и старой кровью. Для него она была добычей, рабочей скотиной, теплом под боком в ледяную ночь и утробой, способной выносить семя. Никаких песен. Никаких сказок. Только тяжелые толчки, сдавленный хрип и его грубая ладонь, зажимавшая ей рот, если она начинала стонать слишком громко.

Земля за пределами шатра едва заметно дрогнула.

Батур мгновенно замер, бросил кость и повернул голову к выходу. Его ноздри расширились, втягивая воздух. Амина тоже подобралась, стиснув в ладони костяную рукоять ножа, которым скоблила жилы. Это было привычкой, въевшейся в кости: если приближается зверь — бей, если приближается Горвак — подчиняйся.

Кожаный полог шатра с треском отлетел в сторону.

Холодный воздух ворвался внутрь, взметнув серый пепел над очагом. В проеме выросла туша орка, заслонив собой блеклое закатное солнце.

Горвак был огромен. Годы высушили из него лишнюю воду, оставив только жилистое мясо, узловатые кости и толстую шкуру, покрытую белесыми шрамами от копий, зубов и стрел. Левое ухо было наполовину оторвано, седая жесткая грива волос перетянута медным кольцом на затылке. Правый клык был обломан — память о старой сече с горным троллем, — а второй, желтый и длинный, упирался в верхнюю губу, придавая его лицу вечный оскал насмешливой ярости. На плечах его лежала туша мертвого барана с переломанным хребтом.

Орк с глухим стуком швырнул добычу на землю прямо у ног Амины. От мяса еще шел пар.

– Воды, – бросил он на орочьем наречии, низком и гортанном, как грохот камней в ущелье.

Амина торопливо поднялась, придерживая рукой тяжелый живот. Поясницу прострелило острой судорогой, но она не подала виду. Покажешь слабость — получишь тычок черенком плети или оплеуху. Горвак не терпел ни нытья, ни калек.

Она зачерпнула из деревянного чана мутной, пахнущей талым льдом воды в медный ковш и протянула ему обеими руками. Горвак перехватил ковш, его пальцы — толстые, с черными роговыми когтями — мазнули по ее кистям. Он выпил все в три жадных глотка, проливая струйки по заросшему седой щетиной подбородку, затем швырнул ковш обратно в чан.

Его взгляд, мутный, выцветший до цвета болотной тины, скользнул к мальчишке.

Батур зарычал. По-настоящему, по-звериному, прижав уши к круглой голове и обнажив свои мелкие резцы. Маленькие кулаки сжались.

Горвак осклабился. Он шагнул вперед, тяжело ступая коваными сапогами, и схватил сына за шиворот кожаной рубашонки, подняв на уровень своих глаз. Мальчик болтался в воздухе, извиваясь, колотя ножками по воздуху и пытаясь дотянуться зубами до пальцев отца. Амина невольно сделала полшага вперед, сердце ее болезненно сжалось, но она заставила себя встать на месте. Вмешаешься — будет хуже обоим.

– Злой, – констатировал Горвак на ломаном человеческом наречии, которое использовал редко и неохотно. – Хватка волчья. Не бабий щенок.

Он разжал пальцы. Батур плюхнулся на шкуру с высоты человеческого роста, больно ушиб колено, но даже не пискнул. Сжался в комок, сверкая глазами из-под насупленных бровей, готовый снова броситься. Старый орк хмыкнул, повернулся к туше барана и пнул ее носком сапога.

– Сдери шкуру. Печень поджарь на углях. Быстро.

– Нож затупился, – тихо ответила Амина, глядя в пол.

Горвак даже не посмотрел на нее. Одним слитным, экономным движением он выдернул из ножен на поясе свой тесак — широкий, темный от въевшейся ржавчины и жира — и с силой воткнул его в деревянную колоду для рубки. Лезвие вошло на четыре пальца в глубину.

– Точи, – отрезал он. – До ночи успеешь. Если мясо протухнет — жрать будешь кишки.

Он стянул с себя тяжелый кожаный доспех, подбитый железными пластинами, и бросил его в угол, подняв облачко пыли. Под доспехом его рубаха из грубой холстины взмокла от пота. От старого воина несло диким зверем, прелым листом и многодневной усталостью. Шестьдесят зим для орка — возраст глубокой дряхлости, почти никто из них не доживал до таких лет, погибая в набегах или от клинков молодых родичей. Горвак пережил свой клан, своих братьев и всех трех прежних орочьих жен, сгинувших в степных морах. Но сила уходила из него, капля за каплей, и он знал это. Оттого становился только злее, как старый секач, загнанный псами в бурелом.

Амина опустилась на колени перед бараном. Взявшись за рукоять тесака обеими руками, она с трудом выдернула его из колоды. Оружие было тяжелым, непривычным для женской руки, но за три года ее пальцы огрубели, а на ладонях наросли толстые желтые мозоли. Она сделала надрез у сухожилия на задней ноге, прижала край шкуры ногой и начала методично, плавными движениями отделять шерсть от багрового, еще не остывшего мяса.

Батур подполз ближе. Он зачарованно смотрел на кровь, струившуюся по желобку в деревянную миску. Амина свободной рукой отодвинула сына подальше:

– Сиди, – прошептала она. – Не лезь под железо.

Горвак сидел на своем топчане, вытянув гудящие ноги к огню. Он достал из кисета щепоть сушеного корня, сунул за щеку и принялся медленно жевать. Его тяжелый взгляд буравил спину женщины.

Он смотрел, как натягивается ткань рубахи на ее пояснице, как тяжело перекатываются под кожей лопатки. Она не была орчанкой — в ней не было той широкой кости, тех мощных челюстей и буйного бешенства, к которым он привык в молодости. Но эта девка оказалась живучей. Другая бы сдохла в первую же зиму, когда мороз трещал так, что лопались стволы лиственниц, а мясо приходилось рубить топором. А эта мерзла, кашляла кровью, скулила ночами, но поутру вставала, раздувала угли и месила тесто из толченой костяной муки.

И главное — она рожала ему сыновей.

Орчанки рожали редко, особенно от старых самцов. Амина затяжелела первым почти сразу. Теперь носила второго.

– Повернись, – скомандовал Горвак.

Амина замерла. Тесак застыл в полудюйме от бараньего бока. Медленно, преодолевая тяжесть в животе, она выпрямилась и повернулась лицом к огню. Ее руки по локоть были измазаны липкой алой жижей, пряди русых волос выбились из-под платка и прилипли к взмокшему лбу.

– Ближе подойди.

Она сделала два шага. Горвак протянул руку — его ладонь была размером с днище котла — и бесцеремонно схватил ее за живот, прямо сквозь шерсть и рубаху. Пальцы сжались, прощупывая упругую, натянутую плоть. Амина вздрогнула, задержав дыхание, но не отшатнулась. Это было бы ошибкой.

Под его ладонью плод резко дернулся, будто отвечая на прикосновение чужой, тяжелой силы.

Горвак издал короткий звук, похожий на скрип сухого дерева.

– Бьет крепко. Еще один кобель.

– Может быть, – еле слышно обронила она.

– Не «может», – оборвал он, и его пальцы сжались чуть сильнее, причиняя глухую боль. – Девку из тебя выдавлю и в реку выброшу. Нам не нужны лишние рты. Воины нужны. Скоро пойдем на юг, за перевал. Там трава жирнее, скот тучнее. К зиме ты должна встать на ноги.

– Я встану, – сказала она.

Он отпустил ее, грубо толкнув ладонью в бедро, отчего она едва не потеряла равновесие.

– Мясо делай. Я голоден.

Амина вернулась к туше. Ее пальцы дрожали, но нож двигался уверенно. Она вскрыла брюшину, выпустив наружу густой, удушливый запах парных потрохов. Вырезала еще теплую печень, темно-бордовую, глянцевую, насадила ее на железный прут и уложила над седыми углями очага. Жир тут же зашипел, закапал в золу, наполнив шатер едким, дразнящим запахом жаренины.

Батур завозился, пуская слюни и глядя на огонь. Горвак даже не повернулся к сыну. Он закрыл глаза, запрокинув голову к жердям свода, и задышал тяжело, со свистом. В груди старого орка булькала мокрота — след давней простуды, подхваченной в ледяных болотах.

Амина смотрела на его горло. Старая толстая кожа, седые волоски, глубокий пульсирующий рубец прямо над ключицей. Если бы она захотела... Если бы сейчас она подняла тяжелый тесак и со всей силы опустила его в эту незащищенную впадину...

Мысль промелькнула и погасла, не оставив даже искры.

Куда она пойдет? С годовалым полукровкой на руках и вторым в утробе? В человеческие земли?

Она знала ответ. Люди сожгли бы ее шатер вместе с выродками орка, а саму ее забили бы камнями до смерти как подстилку поганых кочевников. Для людей она умерла три года назад в крапиве у плетня. Для орков она была бессловесной рабыней, годной лишь на то, чтобы плодить полукровок. Единственное, что защищало ее и Батура от степных волков, от других одиночек и от рыщущих банд мародеров — это этот старый, жестокий зверь, спавший у огня.

Это не было любовью. Амина не знала, как назвать то, что связывало их. Это было сплетение жил, костей и общей крови, вымороженное стужей и выжженное огнем. Горвак бил ее, когда она ошибалась, но он же делился с ней последним куском конины в голодный месяц. Он спал с ней жестоко и похотливо, но бросал ей под бок лучшие волчьи шкуры, чтобы она не замерзла вместе с плодом.

– Готово, – сказала она, снимая шипящий прут с огня.

Горвак открыл глаза мгновенно, без зевоты, словно и не спал. Вынул из-за голенища кривой столовый нож, полоснул по дымящейся печени, отхватив солидный кусок с сукровицей. Жевал жадно, роняя капли сока на седую щетину.

Отрезав еще кусок, он небрежно бросил его в сторону Батура. Кусок упал в пыль у края шкуры. Ребенок кинулся на него на четвереньках, схватил обеими руками, обжигаясь, и начал рвать зубами, победно урча.

Остаток печени орк протянул Амине на кончике ножа:

– Жри. Кровь должна быть густой. Завтра сворачиваем шатер на рассвете.

Она взяла горячее, обжигающее пальцы мясо. Дул холодный ветер, пробиваясь сквозь стыки кож, вытягивая тепло наружу. За стенами шатра выла степь, пустая, бескрайняя и голодная.

Амина откусила кусок, жуя жесткую, пахнущую железом плоть, и закрыла глаза. Сын возился у ее подола, сопя и пачкаясь кровью, а за ее спиной тяжело и мерно дышал старый орк, точивший свой боевой топор. Ночь опускалась на плоскогорье, обещая мороз, но внутри шатра горел огонь, и они были живы. До следующей луны. До следующего снега.