Баттл х

За кулисами пахло застарелой пылью, дешевым пивом и холодным потом. Гул зала все еще вибрировал где-то в перекрытиях, но для Мирона этот звук превратился в глухой, давящий шум крови в висках. Пять-ноль. Сухой, разгромный, безапелляционный факт, впечатанный в сознание так же четко, как судейские вердикты.

Он не стал слушать финальные овации. Не стал улыбаться на камеры, жать руки тем, кто еще пять минут назад смотрел на него как на свергнутого идола. Просто ушел, вжав голову в плечи, сжимая челюсти до металлического привкуса во рту. Каждый шаг от сцены казался спуском по эшафоту, где палач даже не стал утруждать себя топором, обойдясь парой издевательских панчей.

В пустой, полутемной гримерке царил хаос: брошенные толстовки, пластиковые стаканчики, полупустые бутылки минералки. Мирон остановился у шершавой кирпичной стены, тяжело дыша через нос. Достал пачку сигарет, выдернул одну, сунул в зубы. Зажигалка в пальцах предательски щелкала вхолостую. Руки мелко, судорожно подрагивали. Злость — густая, черная, направленная в равной степени на судей, на этот душный зал, но больше всего на самого себя, — душила, вставая поперек горла горьким комом.

Дверь приоткрылась почти без звука.

Слава появился из тени коридора не спеша, по-хозяйски засунув руки в карманы спортивных штанов. На его лице играла та самая полусонная, ленивая улыбка, которая бесила сильнее любых прямых оскорблений. Победитель. Триумфатор андеграунда, только что втоптавший в грязь многолетнюю империю, выглядел так, будто просто вышел на балкон покурить между раундами в Доту.

Он не окликнул Мирона. Не бросил дежурное «хороший баттл». Слава просто подошел слишком близко, плавно сокращая дистанцию, пока между ними не осталось жалких двадцати сантиметров душного, наэлектризованного воздуха.

Мирон замер, стиснув фильтр зубами, упрямо глядя куда-то в район славиной ключицы. Он чувствовал его присутствие каждой натянутой струной тела. Слава был выше, шире, и смотрел сверху вниз — тяжело, темно, без привычного ерничанья в глазах. В этом взгляде сквозило не просто торжество победы, а нечто куда более опасное, жадное и не знающее пощады.

Не говоря ни слова, Слава поднял руку, коснулся пальцами сигареты во рту Мирона и плавно вынул ее. Не глядя, с глухим шорохом затушил сухой табак прямо о штукатурку стены и бросил под ноги.

Затем наклонился к самому уху. Горячее дыхание обожгло висок. Голос прозвучал низко, ровно, с той тягучей, ехидной интонацией, от которой у Мирона внутри все переворачивалось.

– Ну что, проиграл? – почти ласково выдохнул Слава. – Ничего. Я умею утешать.

Мирон дернулся, намереваясь оттолкнуть, послать к черту, вмазать по этой самодовольной физиономии, но Слава даже не дал ему начать движение. Ладонь в широком, уверенном захвате легла на шею сзади — не перекрывая кислород, но жестко фиксируя, прижимая затылком к холодной стене. Вторая рука тяжелым обручем легла на талию, властно подтягивая Мирона вплотную, вжимая в чужое горячее тело.

– Тише, – усмехнулся Слава прямо в губы, обдавая запахом табака и адреналина. – Ты проиграл. Имею право.

– Пошел ты, – хрипло выплюнул Мирон, но голос сорвался, выдавая чудовищную, выматывающую слабость.

Слава не ответил на грубость. Он перевел взгляд на воротник черной рубашки Мирона. Пальцы, пахнущие победой и дешевым дымом, легли на верхнюю пуговицу. Медленно, с подчеркнутой неспешностью, глядя точно в расширенные зрачки старшего, Слава расстегнул ее. Потом вторую. Третью.

– Смотри-ка, пульс как у зайца, – тихо, вкрадчиво комментировал он, задевая подушечками пальцев бледную кожу ключиц. – А гонору-то было. «Я переверну игру, я построю империю»... А игра взяла и перевернула тебя, Мироша. На лопатки положила. И кто теперь здесь главный еврейский классик?

Щеки Мирона обожгло стыдом и яростью. Унижение было физическим, осязаемым, липким. Каждое слово Славы попадало точно в открытые раны, оставленные судейскими карточками. Хотелось вырваться, расшибиться в лепешку, но тело словно налилось свинцом. За этой яростью пряталась черная, бездонная пустота: он проиграл. Все кончено. Идол повержен, броня разбита в щепки.

И внутри этой катастрофы шевельнулась странная, уродливая мысль: хуже уже не будет. Дно пробито. Если этот ублюдок хочет растоптать его до конца, пусть попробует. Пусть заберет последние крохи гордости, лишь бы прекратилось это давящее ожидание неизбежного краха. Пусть уничтожит.

Слава почувствовал эту перемену мгновенно — как опытный хищник чувствует, когда жертва перестает бороться не от нехватки сил, а от осознания бесполезности сопротивления.

Когда пальцы Славы грубо рванули ткань рубашки шире, обнажая плечи, Мирон не ударил. Он зажмурился, судорожно, со всхлипом выдохнул через нос и позволил своей голове запрокинуться назад, ударившись о стену. Плечи опустились. Напряжение, державшее его как натянутый трос, лопнуло.

Слава довольно, хищно осклабился.

– Вот так, – прошептал он, скользя ладонью от шеи к груди, сминая кожу. – Учись проигрывать красиво.

Слава развернулся на пол-оборота, не отпуская Мирона, и ногой захлопнул тяжелую дверь гримерки. Щелкнул замок. Пространство сузилось до размеров душного ящика, отрезанного от всего мира.

– Ты сам этого захотел, – тихо бросил Слава, глядя на Мирона с нескрываемым превосходством. – Мог уйти. Мог заорать. Но ты же здесь. Стоишь и ждешь, пока я тебя размажу.

– Заткнись, – одними губами прошептал Мирон, не открывая глаз. Ресницы мелко подрагивали. – Просто... заткнись и делай.

– Как прикажет поверженный император, – глумливо отозвался Слава.

Он не церемонился. Жадно, грубо, с накопившейся за долгие месяцы подготовки яростью Слава впился в губы Мирона жестким, требовательным поцелуем, больше похожим на захват территории. Он кусал, вдавливал Мирона в кирпич, не давая вздохнуть, выбивая из легких остатки воздуха. Мирон глухо простонал в этот поцелуй — горько, надрывно, сцепив пальцы на славиных предплечьях. Он не отталкивал; напротив, пальцы сжались на плотной ткани худи, словно Слава был единственной точкой опоры в рушащейся вселенной.

Слава оторвался от его губ, оставляя их влажными и припухшими, и тут же перешел на шею. Он метил его безжалостно, оставляя багровые следы там, где билась жилка. Мирон тяжело, рвано дышал, запрокинув подбородок, его колотило крупной дрожью.

– Слава... – сорвалось с губ — то ли предупреждение, то ли мольба, которую он сам не успел осознать.

– Что «Слава»? – отозвался тот, резко разворачивая его лицом к стене. Ладони Мирона уперлись в холодный кирпич. Слава навалился сзади всем весом, прижимая бедрами, фиксируя намертво. – Ты ведь этого искал, Федоров? Наказания искал? Думал, тебя пожалеют? Нет здесь жалости. Только пять-ноль.

Слава сорвал с него остатки рубашки, не заботясь о пуговицах, посыпавшихся на линолеум мелким градом. Его руки были тяжелыми, безжалостными, требовательными. Он действовал быстро, заставляя Мирона прогибаться, подчиняться каждому рывку, каждому движению. В этой грубости не было ненависти в чистом виде — это был триумф победителя, решившего забрать трофей целиком, без остатка, сломать чужую спесь до основания.

Когда пальцы Славы потянули ремень на джинсах Мирона, тот дернулся вперед, инстинктивно пытаясь сжаться, спрятаться.

– Стоять, – низко и хлестко скомандовал Слава, вдавив ладонь между лопаток Мирона, заставляя того прогнуться еще сильнее. – Не дергайся. Сам согласился. Ты мой сегодня, Мирон. Весь, с потрохами, со всеми твоими рифмами и лондонскими комплексами.

Мирон уткнулся лбом в шершавую стену, чувствуя, как по щеке катится первая, злая, предательская слеза. Он ненавидел себя за эту слабость, но странное, извращенное облегчение накрывало с головой. Здесь, в этой гримерке, от него больше ничего не требовалось. Не нужно было держать лицо, не нужно было быть великим, не нужно было соответствовать ожиданиям миллионов. Можно было просто сломаться. Сдаться на милость победителю, раствориться в унижении, которое очищало лучше любого раскаяния.

– Пожалуйста... – шепот вышел смазанным, глухим, утонувшим в пыли угла.

– Пожалуйста — что? – Слава наклонился к его затылку, дернул за короткие волосы, вынуждая чуть приподнять голову. – Помедленнее? Или побольнее? Чтобы дошло наверняка?

– Хватит пиздеть... – сквозь зубы выдавил Мирон, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. – Делай уже.

Слава тихо, хрипло рассмеялся — звуком темным, опасным, лишенным всякой иронии.

– Сам напросился.

Дальше время потеряло четкие границы. Гримерка наполнилась звуками, которые Мирон надеялся никогда больше не услышать: скрипом обуви по полу, судорожными вдохами, тяжелым, звериным дыханием Славы за спиной и собственными стонами, которые не удавалось сдержать, как бы плотно он ни сжимал зубы.

Слава брал свое жадно, жестко, не оставляя пространства для маневра. Он доминировал абсолютно, используя каждый сантиметр податливости чужого тела, доводя Мирона до грани полуобморочного состояния. Это было на грани, на самом острие фола, где боль смешивалась с ослепляющим, выбивающим почву из-под ног наслаждением от полной капитуляции.

Мирон всхлипывал, теряя контроль над собственным телом, размазывая слезы и пот по лицу. Пальцы соскальзывали со стены, ноги подкашивались, но Слава держал его крепко, не позволяя упасть, вбивая в него осознание своего триумфа каждым толчком.

– Ну же, плачь, – горячо шептал Слава ему на ухо, прикусывая мочку до крови. – Плачь, Мироша. Где твои раунды? Где твой пафос? Ты сейчас просто шлюха грайм-сцены, слышишь меня? Моя шлюха.

Мирон простонал что-то нечленораздельное, мотая головой. Унизительные слова жгли хуже кипятка, но вместе с тем вымывали из души всю ядовитую горечь поражения. Он просил остановиться, тихо скулил, когда Слава двигался слишком резко, но в то же время подавался назад, навстречу, отвечая на эту жестокую близость с отчаянной, больной жаждой. Это был их общий, немой сговор: разрушить один миф, чтобы построить на его обломках нечто совершенно иное.

Когда кульминация накрыла их обоих, темная и сокрушительная, Мирон вскрикнул, срывая голос, и едва не рухнул на колени. Слава удержал его в последний момент, тяжело дыша в мокрую от пота шею, вжимаясь в него всем телом, пока их обоих сотрясала судорожная, финальная дрожь.

Несколько минут в комнате стояла мертвая тишина, нарушаемая только двумя сбитыми, хриплыми дыханиями.

Слава медленно отстранился. Звук застегивающейся молнии прозвучал в тишине оглушительно громко. Мирон сполз по стене вниз, на пыльный линолеум, подтянув колени к груди. Плечи все еще подрагивали, голова была опущена, рубашка висела клочьями. Он выглядел абсолютно раздавленным, опустошенным, доведенным до предела.

Слава стоял над ним, поправляя худи. В полумраке его лицо казалось непривычно спокойным. Насмешка ушла, оставив после себя странную, тяжелую задумчивость. Он посмотрел на сидящего у его ног поверженного соперника — человека, чье имя гремело на всю страну, а сейчас сжавшегося в комок в углу заплеванной гримерки.

Слава присел на корточки рядом. Протянул руку и не грубо, почти мягко коснулся мокрых волос Мирона, заставляя того поднять лицо.

Мирон посмотрел на него снизу вверх. Глаза были красными, опухшими, взгляд — мутным и пустым, но в этой пустоте больше не было той удушающей, ядовитой злобы, с которой он уходил со сцены. Только усталость. Чистая, абсолютная усталость человека, который наконец-то сбросил непосильную ношу.

– Воды выпей, – негромко сказал Слава, кивнув на запечатанную бутылку на столике. Голос его звучал глухо и неожиданно обыденно.

Мирон шмыгнул носом, отводя взгляд, и едва заметно кивнул.

Слава поднялся на ноги, подошел к двери и повернул замок. За дверью все еще шумел клуб, гудели басы, чужие голоса праздновали, спорили, делили просмотры и хайп. Мир снаружи продолжал жить по своим правилам.

На пороге Слава обернулся. Окинул Мирона последним долгим, оценивающим взглядом — взглядом человека, который забрал все, что хотел, и оставил после себя выжженную землю.

– Пять-ноль, Мирон, – тихо бросил он, и в уголках его губ снова мелькнула тень той самой ехидной, ленивой улыбки. – Но баттл был неплохой.

Дверь тихо щелкнула, закрываясь за ним.

Мирон остался один в тишине гримерки. Он медленно закрыл глаза, прислонился затылком к холодной стене и впервые за этот бесконечный вечер глубоко, свободно вздохнул.