Двоюродная сестра

Каково это — быть двоюродной сестрой одного героя, одного из лучших в этой стране? Того, кто прошел через адскую бойню, войну с Шигараки и Все за одного? Того, кто перешагнул через смерть, разорванное сердце и собственную неуемную гордость?

Кохэку знала. Ох, как хорошо она это знала.

Их связывал цвет волос — выбеленный солнцем, пшенично-пепельный, непокорно топорщащийся, словно впитавший в себя упрямство нескольких поколений. Их связывал тот же яростный, скрытый на самом дне зрачков алый отблеск, вспыхивающий в янтарных радужках каждый раз, когда мир пытался согнуть их пополам.

Их связывала профессия, пропахшая гарью, битым стеклом и бесконечной ответственностью за чужие жизни.

Но если Кацуки Бакуго всегда был детонатором, чья ярость озаряла ночные улицы грохотом взрывов и заставляла злодеев пятиться в ужасе, то Хара Кохэку была хирургическим скальпелем.

Ее мать, младшая сестра вспыльчивой Мицуки, унаследовала от семейной линии Бакуго ту же волю, но направила ее в безупречные линии раскроек и эскизов в престижном дизайнерском ателье. Отец же Кохэку, вечно пахнущий машинным маслом, бензином и дешевым крепким кофе, держал автомастерскую на окраине префектуры. В его руках куски искореженного металла обретали плавность и форму, моторы пели от одного прикосновения гаечного ключа, а в доме всегда царила сосредоточенная, почти математическая тишина.

Именно из этого сплава и родилась про-герой Коха.

Двадцать три года — возраст, когда большинство недавних выпускников академий все еще пытаются нащупать баланс между медийностью и долгом. Кохэку этот баланс не искала. Она просто работала. Без лишнего шума, без пафосных речей перед репортерами и, главное, без лишних движений.

Ветер на крыше высотного здания в западном секторе Мусутафу был промозглым, весенним, пахнущим приближающейся грозой.

Кохэку стояла на самом краю бетонного карниза, глядя вниз, на залитые неоном перекрестки. Ее пшеничные волосы трепало порывами: верхние, короткие пряди едва касались плеч, тогда как тонкие, идеально заплетенные длинные косы и пряди спускались до самых бедер, скользя по ткани костюма.

На ней был плотный темный топ, почти не стеснявший дыхания, а поверх — короткая белая форменная куртка с плотными серыми рукавами. На нагрудном кармане тускло блестел металлический жетон с лаконичной гравировкой: Koha. Никаких вычурных титулов. Ниже шли белые брюки нестандартного кроя — правая штанина обрывалась высоко на бедре, обнажая бледную кожу и эластичный бинт на связках, левая же спускалась до щиколотки, стянутая плотной манжетой. Вдоль внешних швов бежали серебряные светоотражающие полосы, мерцавшие в темноте.

На левом бедре глухо поскрипывал фиксирующий ремень с утилитарным карманом под аптечку и маячки. Через левое плечо по диагонали шел широкий кожаный ремень — пустой, но готовый в любую секунду принять вес оружейной перевязи.

Кохэку поправила тонкую дужку технологичных очков. На прозрачных линзах тут же заплясали изумрудные строчки: диаграммы структурной плотности соседнего торгового комплекса, тепловые маркеры заложников на подземной парковке и входящий радиосигнал экстренной частоты.

Служба координации не справлялась.

– На объекте сорок три гражданских, – раздался в наушнике сухой голос диспетчера. – Группа злодеев перекрыла пожарные выходы. В арсенале — модифицированные взрывчатые вещества и причуды изменения плотности материи. Наземные патрули блокированы на подъезде.

– Приняла, – коротко отозвалась Кохэку. Ее голос, негромкий и бархатистый, контрастировал с тревожным писком приборов. – Назовите ближайшего тяжелого штурмовика.

– В вашем квадрате работает агентство «Динамайт». Сам Бакуго на перехвате восточной группы, расчетное время прибытия к вашей точке — три минуты.

Кохэку чуть заметно приподняла бровь. Ее янтарные глаза блеснули алым под линзами очков.

– Три минуты — это слишком долго для тех, кто сидит под завалом на минус втором уровне. Я вхожу первой.

– Коха, протокол требует…

Она отключила внешний канал легким касанием белой перчатки к оправе. Протоколы писались для тех, кто не умел просчитывать векторы на пять шагов вперед.

Кохэку подняла левую руку на уровень груди. На среднем пальце тускло замерцало тяжелое, широкое серебристое кольцо, покрытое тончайшей микрогравировкой — сплетением нервных окончаний и проводников. Базовая форма. Точка отсчета.

Ее причуда, Мысленная передача, требовала не просто концентрации — абсолютной ментальной геометрии. Любая посторонняя эмоция, малейшее сомнение смазывали структуру создаваемого оружия, делали металл хрупким, а выстрелы — неточными.

«Калибр девять миллиметров. Компактный пистолет-пулемет с глушителем и утяжеленным компенсатором. Длина ствола — сто восемьдесят миллиметров. Материал: высокоуглеродистый титановый сплав».

Мысль оформилась мгновенно, привычно, словно чертеж на экране рабочего стола ее матери.

Кольцо дрогнуло. Металл словно вскипел, распадаясь на сотни жидких ртутных капель, которые с тихим шипением вытянулись вперед, уплотняясь, приобретая идеальные грани, спусковой крючок, рукоять и планку Пикатинни. Через долю секунды в левой руке Кохэку лежало вороненое оружие с идеальным балансом.

Она шагнула с карниза вниз.

Никаких криков, никаких драматичных поз в воздухе. Только расчет. На уровне третьего этажа Кохэку зацепилась магнитным захватом троса за технологический выступ, погасила инерцию падения, сделала короткий кувырок на вентиляционный короб и через разбитое окно верхнего технического яруса скользнула внутрь паркинга.

Запах ударил в ноздри сразу: жженая резина, запах аммиака от самодельной взрывчатки и липкий, сгустившийся ужас заложников.

Внизу, среди полуразрушенных колонн, четверо вооруженных людей в масках загоняли испуганную толпу в угол за бетонными плитами. Один из них, чьи руки трансформировались в массивные кувалды из органического камня, методично крушил опорные балки, угрожая обрушить потолок.

Кохэку не стала ждать переговоров. Лишние движения ведут к ошибкам.

– Первый — правое плечевое сплетение. Второй — подколенное сухожилие, – прошептала она себе под нос, вскидывая оружие.

Два сухих, приглушенных щелчка прозвучали почти слитно.

Титановые пули, сформированные из того же мысленного сплава, вонзились точно в рассчитанные точки. Злодей с каменными руками взвыл, роняя конечности и оседая на одно колено. Второй, державший детонатор, выронил устройство от резкого спазма в простреленной ноге.

– Что за черт?! Сверху! – заорал третий, поднимая самодельный дробовик.

Кохэку уже скользила вниз по спирали служебной лестницы. В воздухе, не теряя ни доли секунды, она отпустила пистолет-пулемет из мыслей.

«Трансформация. Двуручная серповидная коса. Древко — два метра, армированное углеволокно. Лезвие — вольфрамовая кромка, серповидный изгиб сорок пять градусов».

Оружие растаяло прямо в полете и развернулось широкой серебряной дугой.

Кохэку приземлилась бесшумно, как кошка, на одну ногу — левую, защищенную длинной штаниной, мягко самортизировав удар. Древко косы описало идеальный полукруг. Обух тяжелого лезвия с глухим треском врезался в грудь третьего нападавшего, выбивая из его легких весь воздух и впечатывая в бетонную опору. Человек отключился мгновенно, не успев даже нажать на спуск.

Оставался четвертый — главарь. Тот, чье тело покрывалось мерцающей чешуей кинетического поглощения.

– Геройская сошка! – прорычал он, бросаясь на нее с ножом армейского образца. – Ты сдохнешь раньше, чем прибудет подкрепление!

Кохэку даже не моргнула. Ее янтарные глаза оставались невозмутимыми, словно застывшая смола. Она лишь слегка сместила корпус влево — ровно на три сантиметра, чтобы лезвие ножа рассекло воздух в миллиметре от ее белой куртки.

Короткое, экономное движение рукоятью косы снизу вверх — удар пришелся точно под челюсть, ломая кинетический щит в месте наименьшего натяжения. Мужчина отшатнулся, сплевывая кровь, но в его глазах вспыхнуло безумие.

– Не успела, дрянь! Таймер запущен!

На одной из центральных опор замигал алый светодиод взрывного пакета. До детонации оставалось четыре секунды. Взрыв обрушил бы весь торговый центр прямо на головы гражданских.

Кохэку глубоко вздохнула. Времени на физическое обезвреживание не было. Но в радиусе двух километров была сила, способная подавить ударную волну встречным давлением.

Она активировала вторую грань своей причуды.

Мысленная связь. Тонкая, невидимая струна, которую невозможно натянуть к первому встречному. Это работало только с теми, чей эмоциональный отпечаток, чей ритм дыхания и частота мыслей были знакомы до боли, до врожденного рефлекса. С теми, с кем она делила кровь.

Кохэку закрыла глаза на долю секунды, отсекая шум подземного зала.

«Входи. Южный сектор, минус второй, несущая колонна номер четыре. Встречный импульс на двенадцать часов. Живо, Кацуки!»

Ее мысленный голос ворвался в чужое сознание.

Ответная волна едва не обожгла ее собственный разум. Мысли Бакуго всегда ощущались как бушующий доменный цех: оглушительный рев пламени, треск электрических разрядов, запах едкого пота и железа, сдобренные яростным, не знающим предела рычанием. Любой неподготовленный телепат сошел бы с ума от одного прикосновения к этой ментальной буре.

Но Кохэку знала этот огонь с пяти лет. Она знала, как его направлять.

«ЗАТКНИСЬ И НЕ КОМАНДУЙ МНОЙ, КОХА!» — взревел яростный ментальный голос в ее висках, но в этом крике не было злости — только концентрированная, хищная готовность к удару.

Потолок над минус вторым уровнем разлетелся в пыль и крошево.

Грохот был таким, словно с небес рухнул метеорит. В пробитую дыру, окутанный оранжевыми всполохами и клубами черного дыма, влетел он — Великий Бог Взрывного Убийства Динамайт. Его наручи в виде гранат уже были взведены, а в воздухе стоял удушливый, плотный запах нитроглицерина.

– СДОХНИ-И-И! – рявкнул Кацуки, даже не глядя на кузена.

Его руки метнулись к мигающему заряду на колонне. Мощнейший направленный микровзрыв, рассчитанный с ювелирной жестокостью, сорвал детонатор и мгновенно выжег химическую начинку бомбы до того, как электрический импульс достиг капсюля. Ударная волна ушла вверх, в пробитый проем, не задев ни одного заложника.

Остатки кинетического злодея просто снесло ветром от взрыва, впечатав в стену рядом с его подельниками.

В зале воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь всхлипами спасенных людей и шипением остывающего бетона.

Кохэку медленно выдохнула. Ее оружие снова растаяло в воздухе, собираясь в простое серебряное кольцо на безымянном пальце левой руки. Она поправила очки, стирая с дисплея тревожные маркеры опасности, и стряхнула невидимую пылинку с серого рукава куртки.

Кацуки тяжело опустился на раскрошенный пол. Его плечи ходили ходуном, из-под черной маски-вспышки сверкали алые, налитые кровью глаза, а от ладоней все еще поднимались струйки едкого дыма.

Он резко повернул голову в сторону Кохэку.

– Ты какого хрена лезешь поперек батьки в пекло, а?! – взревел Бакуго, тыча в нее закопченным пальцем. – Тебе диспетчер что сказал, идиотка? Ждать штурмовую группу!

– Диспетчер оперирует стандартными протоколами, – спокойно, не повышая голоса, ответила Кохэку. Она подошла к гражданским, доставая из набедренного кармана маяк для медицинской бригады. – Если бы я ждала тебя, эти сорок три человека сейчас были бы погребены под сотней тонн арматуры. Ты опоздал на сорок секунд от своего стандартного тайминга. Ветер встречный мешал?

Бакуго заскрежетал зубами с таким звуком, будто перемалывал гравий.

– Я перехватил их гребаный фургон с подкреплением на проспекте! Их было двенадцать штук!

– Молодец. Возьми с полки пирожок, – невозмутимо парировала Коха, активируя маяк. Зеленый луч прочертил путь эвакуации для спасателей, которые уже спускались в пролом. – И прекрати орать. Мои очки фиксируют превышение допустимого уровня шума на пятнадцать децибел. У меня от тебя мигрень начнется.

Кацуки фыркнул, выпуская из ноздрей тонкие струйки дыма, но орать перестал. Он скрестил руки на груди, оперевшись спиной на уцелевшую балку, и смерил кузину придирчивым взглядом.

– Ты опять сделала лезвие слишком длинным, – проворчал он уже тише, хотя в голосе все еще сквозило привычное раздражение. – Радиус замаха увеличивается. В замкнутом пространстве зацепила бы арматуру и потеряла полсекунды.

– Я рассчитала кривизну с поправкой на деформацию перекрытий, – Кохэку обернулась к нему, скрестив руки в белых перчатках за спиной. Длинные пшеничные пряди скользнули по ее бедрам. – Вольфрамовая кромка срезала бы арматуру так же легко, как масло. Но спасибо за заботу, братец.

– Заткнись! Никакая это не забота! – Бакуго дернул шеей, отворачиваясь к подоспевшим сотрудникам полиции. – Просто если ты сдохнешь на моей территории, тетя мне всю плешь проест. А потом моя старая карга подключится. Они вдвоем опаснее, чем весь гребаный фронт освобождения вместе взятый.

На губах Кохэку впервые за весь вечер появилась едва заметная, тонкая тень улыбки.

Это была чистая правда. Когда ее мать и Бакуго Мицуки собирались вместе на кухне в семейном доме, воздух трещал от напряжения почище, чем причуда Кацуки. Две сестры, обладавшие взрывным темпераментом разной степени скрытности, могли превратить обсуждение рецепта карри в стратегический военный совет с битьем посуды и криками на всю улицу. Отец Кохэку в такие моменты обычно молча уходил в гараж перебирать карбюраторы, а Кацуки и Кохэку сидели на крыльце, соревнуясь в том, кто дольше выдержит не моргая.

– Кстати о мамах, – спокойно произнесла Кохэку, пока парамедики выводили заложников. – В следующее воскресенье ужин у нас. Отец закончил реставрацию старого мотора, хочет показать твоему старику. Тетя Мицуки сказала, что если ты не явишься из-за своих «сверхважных патрулей», она лично притащит тебя за ухо через весь город.

Кацуки скривился так, словно проглотил целый лимон, начиненный порохом.

– Мне плевать на ее ужины! У меня зачистка в порту!

– В девять вечера, Кацуки, – Кохэку подошла к нему вплотную, глядя снизу вверх своими янтарными глазами, в глубине которых тихо тлел тот же самый несгибаемый рубиновый огонь. – И надень нормальную рубашку. Мама сшила тебе новую, без этих дурацких черепов. Испачкаешь — сама переплавлю кольцо в цепь и прикую тебя к стулу.

Бакуго уставился на нее, его ноздри раздувались, а кулаки подрагивали от желания что-нибудь взорвать. Но под ее спокойным, абсолютно ясным взглядом он лишь глухо рыкнул, отвел глаза и сплюнул под ноги.

– Чертовы родственники… – пробормотал он, разворачиваясь к выходу. – Никакого покоя. Даже злодеи не бесят так, как ваша семейка.

– Взаимно, господин герой номер два, – ровно отозвалась Коха.

Она смотрела ему в спину — широкую, иссеченную старыми шрамами, закрытую тяжелым черным плащом геройского костюма. Человек, прошедший сквозь смерть и вернувшийся обратно, чтобы продолжать стоять на передовой.

Они были сделаны из разного теста: огонь и сталь, грохот и тишина, импульс и холодный расчет. Но когда мир снова попытается треснуть по швам, она знала — ей достаточно будет лишь сжать серебряное кольцо на пальце и коснуться его разума короткой мыслью.

А он ответит. Обязательно ответит, обрушив небеса на головы тех, кто посмеет встать у них на пути.

Потому что их связывала не просто кровь. Их связывало общее пламя, которое невозможно было затушить.