жизнь универсама но не всё так гладко

Казань встретила её промозглым ноябрьским ветром, срывавшим последние ржавые листья с тощих берез, и монотонным гулом чужого, незнакомого города. В этот вечер маленькая однокомнатная квартира на окраине района, снятая на скромные сбережения неподалеку от медицинского института, наконец обрела жилой дух.

Т/И только что закончила расставлять по полкам толстые учебники по анатомии и фармакологии. На тумбочке у дивана заняла свое место настольная лампа с уютным желтым абажуром, а в шкафу аккуратно висел накрахмаленный белый халат — символ ее давней детской мечты. Ей было девятнадцать. Тихая и спокойная по натуре, она обладала той редкой, обманчиво мягкой силой, которая часто свойственна будущим врачам: умением слушать, сопереживать и сохранять ясность мысли даже тогда, когда вокруг разгорался хаос. Но было в ней и нечто иное — неуловимая, почти магнетическая тайна во взгляде миндалевидных глаз, тонкие, точеные черты лица и открытая, светлая улыбка, мгновенно притягивавшая к себе внимание.

Желудок тихо напомнил о том, что за весь день переезда во рту не было ни крошки. Т/И накинула на плечи простое шерстяное пальто, повязала на шею серый вязаный шарф и, захватив хозяйственную сумку, вышла в подъезд.

На улице уже сгущались синие сумерки. Фонари загорались через один, бросая дрожащие желтые круги на сырой асфальт и замерзающие лужи. Воздух пах сыростью, угольным дымом от котельной и скорым снегом. Местный гастроном располагался всего в паре кварталов, но путь туда пролегал через широкие дворы типичных пятиэтажных панелек.

Пока Т/И шла между серыми домами, она не могла не заметить, как менялось пространство вокруг. Это был совсем другой мир, далекий от ее тихого родного городка. У подъездов и на детских площадках стайками кучковались парни в одинаковых темных фуфайках, спортивных шапках-«фернандельках» и широких штанах. Они громко гоготали, сплевывали под ноги шелуху от семечек, курили папиросы, пряча тлеющие огоньки в рукава. Стоило девушке пройти мимо, как разговоры мгновенно смолкали. Десятки взглядов — оценивающих, жадных, настороженных — впивались в ее фигуру. Кто-то присвистывал, кто-то бросал в спину неуклюжие подколы, но Т/И только ускоряла шаг, сохраняя на лице вежливую и спокойную невозмутимость. За последние три дня она уже успела почувствовать, что местная шпана видит в ней невиданную экзотику.

В гастрономе было шумно и тепло. Пахло свежим черным хлебом, квашеной капустой и хозяйственным мылом. Т/И быстро набрала продукты для простого ужина: буханку серого хлеба, пакет молока, полкило макарон, немного масла и пару банок консервов. Сумка заметно оттянула руку, врезаясь тонкими ручками в ладонь через перчатку.

Выйдя на крыльцо магазина, девушка вдохнула морозный воздух и направилась обратно к своему дому. Тропинка шла вдоль хоккейной коробки, за которой темнели кирпичные гаражи.

– Девушка! Подождите, пожалуйста! – раздался сзади звонкий и на удивление интеллигентный голос.

Т/И остановилась и обернулась. К ней спешил светловолосый парень примерно ее возраста. На нем было аккуратное серое пальто, выделявшее его из общей массы дворовых ребят, и строгая вязаная шапка. Лицо у него было правильное, почти мальчишеское, а взгляд открытый и немного смущенный.

– Здравствуйте, – мягко улыбнулась Т/И, перекладывая тяжелый пакет в другую руку.

– Здравствуйте. – Парень остановился в полушаге, неловко поправив воротник. – Меня Андрей зовут. Вы же недавно в седьмой дом заехали, да? Я вас вчера в подъезде мельком видел. Давайте помогу пакет донести? Вам же тяжело, вон как пальцы посинели.

– Очень приятно, Андрей, – ее смех прозвучал легко и мелодично. – А я Т/И. Да, переехала учиться в медицинский. Если вам не сложно, то буду благодарна, пакет и правда весит целую тонну.

– В медицинский? Здорово, благородное дело, – искренне оживился Андрей. Он перехватил у нее тяжелые пакеты, и они неторопливо двинулись по тропинке в сторону ее дома. – А я вот в музыкалке еще доучиваюсь, на фортепиано играю. Сложно здесь осваиваться? Район у нас, знаете ли... специфический. Одной лучше по вечерам так поздно не ходить.

– Да я заметила, что взгляды здесь у ребят суровые, – с улыбкой отозвалась Т/И. – Но я зла никому не желаю, надеюсь, и меня не тронут.

Они шли рядом, непринужденно беседуя. Андрей увлеченно рассказывал о том, где в микрорайоне находится хорошая аптека и в какую сторону лучше не сворачивать после захода солнца, а Т/И слушала, изредка бросая на него благодарные, сияющие взгляды.

Но эта мирная и светлая картина длилась ровно до тех пор, пока они не поравнялись с глухой стеной трансформаторной будки.

Из тени за углом раздался резкий, глухой щелчок сплюнутой слюны и скрип подошв по замерзшей грязи.

Там стояла компания парней. Высокий, широкоплечий парень с холодным, неподвижным взглядом по кличке Зима лениво крутил в руках цепочку ключей. Чуть позади переминался с ноги на ногу Марат, затягиваясь сигаретой, а в стороне стоял Вова Адидас, о чем-то негромко переговариваясь с желтолицым старшим. Но ближе всех к дороге, замерев в неестественно напряженной позе, стоял он.

Валера Туркин. Турбо.

Он не просто смотрел — он буравил их взглядом. Его кудрявые, непокорные темные волосы выбивались из-под шапки, обрамляя резкое, скульптурно очерченное лицо с высокими скулами и прямым носом. Он был потрясающе, обезоруживающе красив той опасной, звериной красотой, от которой у девчонок обычно перехватывало дыхание, а у парней сжимались кулаки в ожидании удара. Но в этот момент в его изумрудно-зеленых глазах бушевало настоящее бешенство. Радужка казалась темной, как хвоя в глухом лесу, а зрачки сузились до булавочных головок.

Валера ненавидел ее.

Он возненавидел ее в ту самую секунду, три дня назад, когда впервые увидел из окна своей хрущевки, как она выходила из старенького такси, бережно прижимая к груди коробку с книгами. Она была чужой. Слишком чистой, слишком спокойной, слишком недосягаемой. Ее таинственная, благородная внешность ломала весь его привычный, понятный мир уличной жестокости, сборов, арматур и крови. Она не смотрела в пол, когда шла мимо группировщиков, но и не заигрывала, как местные дворовые девчонки. От одного взгляда на нее у Турбо внутри все переворачивалось от ярости — ярости оттого, что он, старший универсамовский пацан, держащий в страхе половину микрорайона, потерял сон из-за девчонки, которую даже не знал. Он полюбил ее мгновенно, до спазма в горле, до глухой тоски в груди, и эта неконтролируемая слабость бесила его больше всего на свете.

А сейчас рядом с ней шел Пальто. Шел, нес ее чертовы сумки, улыбался ей своей чистенькой улыбкой, а она — она смотрела на него так тепло, будто они сто лет были знакомы.

Внутри у Валеры будто сорвало тормоза. Кровь с глухим гулом ударила в виски. Он бросил окурок прямо под ноги и в три широких, пружинистых шага перерезал дорогу парочке, возникнув перед ними как из-под земли.

– Пальто, – голос Турбо прозвучал хрипло, низко, с дребезжащей нотой неприкрытой угрозы. – Ты ничего не попутал?

Андрей резко замер на месте, инстинктивно втянув голову в плечи. Улыбка мгновенно сползла с его лица, сменившись растерянностью и страхом.

– Валера... ты чего? – выдавил Андрей, крепче сжимая ручки пакета. – Я просто девушке помочь решил, пакеты тяжелые.

– Я тебя спросил: ты берега не попутал, чушпан комсомольский? – Турбо сделал еще шаг вперед, буквально нависая над парнем. Желваки на его острых скулах ходили ходуном, кулаки в карманах куртки сжались до побелевших костяшек. – Тебе заняться нечем? На сборы не пора? А ну пакет сюда отдал и свалил в туман, пока я тебе по пианине твоей не настучал. Живо!

– Турбо, остынь, – лениво крикнул сзади Зима, шагнув вперед, но Адидас положил руку ему на плечо, с легким прищуром наблюдая за происходящим.

Т/И от неожиданности вздрогнула, но не отступила ни на миллиметр. Напротив, она сделала полшага вперед, оказываясь между разъяренным Турбо и побелевшим Андреем. Ее спокойный, глубокий взгляд встретился с горящими зелеными глазами Валеры.

– Молодой человек, прекратите кричать, – произнесла она ровно, без тени страха, тем самым бархатным, мягким голосом, который Турбо слышал в своих обрывочных снах. – Андрей просто проявил вежливость. В этом нет ничего криминального, чтобы набрасываться на человека посреди улицы.

Валера на мгновение опешил. Ему, уличному авторитету, дерзко ответила девчонка. Маленькая, хрупкая, пахнущая осенней свежестью и какой-то сладкой, неведомой ему чистотой. Но это длилось лишь секунду. Ярость, смешанная с болезненной ревностью, вспыхнула с новой силой.

– Ты рот свой не открывай, поняла? – огрызнулся он, повернувшись к ней всем корпусом. Его лицо оказалось в десятке сантиметров от ее лица, и Т/И отчетливо увидела каждую длинную темную ресницу вокруг его невероятных зеленых глаз, тонкий шрам у виска и напряженную складку между бровей. – Не знаешь, с кем говоришь.

– Значит, представьтесь, – тихо, но твердо ответила она, не отводя взгляда. – Кричать и угрожать каждый может. А вести себя по-человечески — видимо, не всем дано.

Позади послышался приглушенный свист Марата:

– Опа... Турбо, тебя уделали, кажись.

– Заткнись, Марат! – рявкнул Валера, не оборачиваясь.

Затем он резким движением вырвал из ослабевших пальцев Андрея пакет с продуктами. Стеклянная банка внутри глухо звякнула.

– Свалил, я сказал, – процедил Турбо сквозь зубы, глядя на Андрея исподлобья. – Дважды повторять не буду. Домой чеши.

Андрей перевел испуганный взгляд с Валеры на Т/И, словно извиняясь за то, что не может защитить ее, затем кивнул и, поправив пальто, быстрым шагом направился в глубь микрорайона.

Т/И вздохнула и покачала головой, скрестив руки на груди:

– Вы всегда такой дикий, или это показательное выступление перед друзьями? Отдайте сумку, пожалуйста. Я сама дойду.

Валера тяжело дышал через нос. Руки дрожали от переизбытка адреналина. Он смотрел на нее сверху вниз, и в глубине его души бушевала невыносимая буря. Он хотел схватить ее за плечи, встряхнуть, закричать, чтобы она никогда в жизни больше не улыбалась другим парням, чтобы не ходила по этим проклятым дворам в одиночку, чтобы смотрела только на него — пусть со страхом, пусть с ненавистью, лишь бы смотрела.

– Ноги не переломишь, если провожу, – глухо бросил он, разворачиваясь в сторону ее дома и крепко перехватывая пакет. – Пошли.

– Я вас об этом не просила.

– А меня твои просьбы не колышат, – отрезал Валера, не сбавляя шага. – Сказал — провожу, значит, провожу. Тут такие, как твой пианист, долго не живут. И такие, как ты, наивные, тоже.

Т/И несколько секунд стояла на месте, глядя на его широкую спину и упрямые кудри, выбивавшиеся из-под шапки. В его резкости и грубости чувствовалось что-то надломленное, отчаянное. Как медик, она умела видеть за внешней агрессией скрытую боль или растерянность. Слегка улыбнувшись уголком губ, она нагнала его и пошла рядом, подстраиваясь под его широкий, стремительный шаг.

Некоторое время они шли в абсолютной тишине. Снежная крупа начала сыпаться с неба, оседая на плечах куртки Валеры и запутываясь в волосах Т/И. Парни на коробке остались далеко позади, растворившись в вечернем полумраке.

– Тебя как звать-то? – наконец нарушил молчание Турбо, глядя строго перед собой на разбитую дорожку.

– Т/И.

– Т/И, – медленно, словно пробуя имя на вкус, повторил он. Голос его звучал уже не так злобно, скорее хрипло и настороженно. – Странное имя. Нездешнее.

– Обычное имя, – отозвалась она. – А вас, я слышала, Турбо зовут? Или у вас есть нормальное человеческое имя?

Валера хмыкнул, скривив губы в подобии усмешки, но в глазах мелькнула тень интереса:

– Валера. Туркин. Для своих — Турбо.

– Приятно познакомиться, Валера, – совершенно искренне сказала Т/И, повернув к нему голову.

Ее лицо в свете тусклого фонаря казалось фарфоровым, а в глазах плясали теплые отблески. Валера на мгновение скосил на нее взгляд и едва не сбился с шага. Сердце в груди пропустило глухой, тяжелый удар. Она не боялась его. Ни капли. После всего того лая, который он на нее вылил, она шла рядом и улыбалась ему так, будто они старые друзья. Это сводило его с ума окончательно.

– Ты это... – Валера откашлялся, с силой сжимая зубы, чтобы вернуть себе привычную жесткость. – По району одна больше не шляйся потемках. Особенно мимо гаражей и Хадишевских дворов. Тут тебе не курорт. Всякие шакалы крутятся. Поняла меня?

– Я в состоянии о себе позаботиться, Валера, – спокойно заметила она.

– Ни черта ты не в состоянии! – снова вскипел он, резко останавливаясь у ее подъезда. – Ты вообще соображаешь, куда приехала? Тут асфальт кровью умывают каждую неделю! А ты ходишь, улыбаешься всем подряд, глазищами своими вертишь! Думаешь, раз в белом халатике, так тебя никто не тронет?!

– Я не «верчу глазищами», – с легким укором, но все так же тихо ответила Т/И, делая шаг к нему. – Я просто отношусь к людям по-доброму. И к вам, кстати, тоже. Хотя вы изо всех сил стараетесь показаться чудовищем.

Валера замер, ошарашенный ее словами. Воздух застрял у него в легких. Никто и никогда не говорил с ним так. Девчонки либо висли на нем из-за красивой морды и статуса универсамовского пацана, либо жались к стенам в ужасе, когда он проходил мимо с железным прутом в руках. А эта девчонка с загадочным взглядом смотрела прямо в его темную, ожесточенную душу — и не находила там ничего страшного.

– Пакет забери, – тихо, почти шепотом сказал он, протягивая ей сумку.

Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Рука Т/И была теплой, несмотря на мороз, а пальцы Валеры обожгло, словно электрическим разрядом. Он вздрогнул, но не отдернул руку, глядя ей прямо в глаза. Зеленый лед в его взгляде дал трещину, сквозь которую проглянула неприкрытая, мучительная нежность.

– Спасибо, Валера, – мягко сказала Т/И, забирая продукты. – И за то, что донес, спасибо.

Она развернулась, достала из кармана связку ключей и открыла тяжелую железную дверь подъезда. Прежде чем переступить порог, девушка оглянулась через плечо:

– Не мерзни здесь. Спокойной ночи.

Дверь с глухим стуком захлопнулась, оставив его одного на холодном ветру.

Валера стоял у подъезда еще долго. Снег медленно падал на его кудрявые волосы, тая на горячем лбу. Он поднял руку, посмотрел на свои пальцы, которые секунду назад касались ее кожи, и медленно сжал их в кулак, словно пытаясь удержать это мимолетное тепло.

– Спокойной ночи, – одними губами прошептал Турбо в темноту подъездного окна, чувствуя, как где-то под ребрами медленно, вопреки всему его дворовому закону и злости, расцветает неизбежная, сумасшедшая любовь.