Эпики!!

Крем Бисквит был печеньем из удивительно мягкого, идеально выпеченного светлого бисквита, покрытого слоем воздушной сливочной глазури. В его аромате не было ни приторности, ни острой пряности — лишь чистый, успокаивающий дух свежих сливок, ванильного сахара и едва уловимого тепла печи. Он казался невероятно хрупким, почти неземным среди титанов, но обладал редчайшим свойством теста: сливочный крем гармонировал абсолютно со всем. Он смягчал самую глухую горечь, усмирял обжигающий перец, делал богаче простую муку, подчеркивал сладость ягод и дарил бархатистый баланс резкой соли.

Для каждого из одиннадцати могущественных созданий, с трудом уместившихся в просторной беседке королевского сада, он был недостающим кусочком бытия. Идеалом. Спасением от собственного естества.

И причиной едва сдерживаемой, кровавой ревности.

Сам виновник надвигающейся бури безмятежно сидел на софе из белого бархата. В тонких фарфоровых пальцах Крем Бисквит держал чашку прозрачного липового чая. Он задумчиво смотрел сквозь распахнутые стеклянные витражи на кроны деревьев, слегка наклонив голову, и на его щеках лежал нежный, золотистый оттенок подрумяненного теста. Он не делал ничего. Он просто существовал. Но само его дыхание, сладкое и размеренное, натягивало невидимые струны в комнате до звенящего, гибельного предела.

– Ритм дыхания… семьдесят два удара в минуту. Идеальное анданте, – сухо, но с лихорадочной дрожью в голосе произнес Крем-Брюле. Музыкант стоял возле рояля, нервно одергивая манжеты золотисто-коричневой рубашки. Его золотисто-карие глаза впились в профиль Бисквита с почти болезненной жаждой точности. – Чистейшая тональность. Ни малейшей фальшивой ноты. Словно сама структура этого мира попыталась исправить собственный хаос. Но вы… – Музыкант резко обернулся, окинув собравшихся ледяным взглядом перфекциониста. – Вы вносите в эту симфонию чудовищный диссонанс. Ваши шаги, ваши голоса, сама ваша аура звучит как грязь на клавишах. Отойдите от него.

– О, дорогой маэстро, как прискорбно, что ваше узкое искусство слепо к подлинному величию, – раздался бархатный, мурлыкающий голос.

Аффогато плавно шагнул вперед, скрестив тонкие пальцы на груди. Темно-коричневые волосы, подернутые сливочно-белыми завитками, мягко качнулись. Белоснежные глаза с узкими щелками зрачков скользнули по затылку Бисквита с неприкрытым собственничеством. Аффогато подошел бы ближе, если бы не предупреждающий щелчок взводимой тетивы где-то в углу.

– Бисквит рожден не для того, чтобы быть нотой в чьей-то партитуре, – вкрадчиво продолжил советник, растягивая губы в заостренной ядовитой улыбке. – Ему нужно надежное руководство. Тот, кто укроет его от грубости мира за шелковыми ширмами дворца. Подумай, милый, – он понизил голос, адресуя слова исключительно светлой фигуре на софе, – как великолепно твоя мягкость подчеркнет терпкую горечь крепкого эспрессо… Мы могли бы править умами вместе.

– Какая дешевая риторика, советник. – Печенье с черносливовым соком тихо усмехнулся, поправляя поля огромной шляпы, напоминающей чернильный гриб. Его глаза оставались прикрытыми, губы кривились в лукавой фиолетовой усмешке, но аура вокруг котелка на поясе опасно закипала. – Плести интриги вокруг столь утонченного создания? Вы просто хотите поглотить его, чтобы заглушить собственную пустоту. А вот алхимия… Алхимия знает цену истинной гармонии. Мои зелья наконец-то обретут венец творения, если соединить их с его эссенцией. Я создам нечто непостижимое для богов. И он останется цел. Под стеклом. Рядом со мной.

– Замолчите. Оба.

Слово прозвучало тихо, но витражи в беседке задрожали.

Винд Арчер стоял у арки, почти сливаясь с зеленью плюща. Его светло-зеленое тесто казалось монолитным, как древний ствол, а изумруд на лбу пульсировал чистой силой природы. Зеленые глаза с белоснежными ресницами смотрели сквозь присутствующих с неумолимой, ледяной решимостью. В его руках покоился лук из живой виноградной лозы, тетива которого была натянута ровно настолько, чтобы пронзить любое сердце прежде, чем нарушитель сделает вдох.

– Вы говорите об эксплуатации. О жажде власти и пустых амбициях, – произнес страж леса, и его шарф колыхнулся от поднявшегося в закрытом помещении сквозняка. – Он не инструмент для ваших зелий и не трофей для трона. Он — равновесие. Чистый свет, который должен быть защищен от всякого тлена. Я заберу его под сень Тысячелетнего древа. Туда, куда не ступит ни одна грязь. И я уничтожу любого, кто посмеет посягнуть на его покой.

– Хранитель лесов берет на себя слишком много власти.

Тяжелый, исполненный древнего достоинства шаг заставил каменные плиты пола глухо отозваться. Элдер Фейри вышел из тени колонны. Лавандово-голубые пряди волос скользнули по его сланцево-серым наплечникам, мерцающим фиолетовыми переливами. На его поясе покоился серебряный гладиус, а переливающиеся крылья бабочки за спиной чуть расправились, создавая за ним сияющий ореол. Взгляд цвета барвинка был устремлен на Бисквита с безграничной, почти родительской нежностью — и в то же время со слепой, железной волей монарха.

– Тысячелетнее древо падет, если мир поглотит тьма, – произнес король фей, не повышая голоса. – Лишь Серебряное Древо способно стать нерушимой крепостью. Мой долг — спасти Землю Хлебов. И он… он станет священным сердцем нашего ордена. Рядом со мной ему не придется бояться ни скверны, ни боли. Я клянусь своей короной и мечом, что закрою его от всех бед. Но он останется в моем королевстве. Навсегда.

Воздух внезапно стал тяжелым и холодным. Рядом с Элдер Фейри, словно соткавшись из самого серебряного тумана, возникла фигура в титаново-серых доспехах. Меркуриальный Рыцарь не издал ни звука при появлении. Его темные глаза смотрели из-под коротко стриженной черно-белой челки с абсолютным безразличием ко всем присутствующим — кроме Крем Бисквита.

Тонкие струйки жидкой ртути, заменявшие рыцарю крылья, нервно запульсировали. Рука в латной перчатке легла на древко глефы.

– Мой король прав, – безжизненно, но с пугающей глубиной произнес командир ордена. – Однако в королевстве слишком много глаз. Ему нужна тишина. Я отказался от вкуса, запаха и памяти ради защиты рубежей. Мне не нужно ничего для себя. Но его покой… я буду охранять лично. В самых глубоких чертогах, куда не проникнет ни один посторонний звук. Если кто-то сделает еще один шаг в его сторону — я рассеку его надвое быстрее, чем прольется капля ртути.

– Какая вопиющая нелепость! Дамы, господа и прочие трагические недоразумения, взгляните на этот цирк!

Раздался громкий, раскатистый смех, за которым последовал металлический звон. Блэк Сапфир покачнулся на каблуках, опираясь на свой плавающий угольный микрофон, словно на трость. Серо-фиолетовая кожа лоснилась в полумраке, а единственный видимый из-под лавандовой челки глаз сверкал откровенной насмешкой. Острые зубы блеснули в хищном оскале, а за спиной лениво шевельнулись крылья летучей мыши.

– Упрятать такое сокровище в подземелья? Запереть среди замшелых веток или в лаборатории вонючего недоучки? – Блэк Сапфир театрально взмахнул рукой в пышном рукаве, звякнув фиолетовыми цепями на поясе. – Какой кошмарный сценарий! Публика требует драмы, блеска, обожания! Он должен стоять на вершине Шпиля Обмана, купаясь в лучах славы, пока я буду петь ему дифирамбы на всю страну! Только я способен оценить истинный масштаб этой красоты! А вы… вы просто кучка эгоистичных собственников, готовых задушить его в своих унылых объятиях!

– Говоришь о совести, будучи шутом лжи? – раздался глухой, шелестящий хрип.

Из самого темного угла, где плющ на стенах уже начал чернеть и гнить, отделился силуэт. Веном Доу стоял, слегка ссутулившись, сжимая почерневшие кулаки. Левая половина его лица под повязкой источала фиолетовые токсичные испарения, которые лениво стекали на мрамор, шипя и растворяя камень. Его взгляд был диким, полным подавляемой боли и ярости существа, преданного собственным создателем.

– Вы все… хотите использовать его, – прошипел Веном Доу, и в его голосе сквозила ядовитая безысходность. – Вы хотите напитаться его чистотой, чтобы забыть собственную гниль. Но этот мир жесток. Он сжирает таких, как он. – Печенье Ядовитое Тесто сделал шаг вперед, и под его ботинком задымился пол. – Мой яд разъедает всё. Он убивает плоть и ломает волю. Но когда я рядом с ним… пламя внутри утихает. Он — единственное, что не превращается в прах от моего дыхания. Я не отдам его никому. Лучше я утоплю эту беседку в токсинах, чем позволю хоть одной чистой руке коснуться его глазури.

Атмосфера накалилась настолько, что даже цветы колокольчиков на поясе Сильвербелла испуганно задрожали.

Сам Серебряный Колокольчик стоял чуть ближе остальных к софе. Его бледно-лавандовые щеки слегка порозовели, а завиток волос на макушке напряженно вытянулся вверх, выдавая бурю, бушевавшую в душе обычно кроткого рыцаря. Он держал белый олимпийский лук перед собой, словно барьер, закрывая Бисквита от ядовитых испарений Веном Доу и тяжелой поступи короля.

– Пожалуйста… замолчите, – тихо, но поразительно твердо произнес Сильвербелл. Его серые глаза с влажным блеском смотрели на чудовищ и героев с неожиданной, почти отчаянной смелостью. – Вы не видите, как пугаете его? Вы говорите о клетках, о шпилях, о яде и трофеях! Разве это забота? Если вы действительно… если вы действительно дорожите им, вы должны отступить. – Голос юноши дрогнул, но лук не опустился ни на миллиметр. – Я останусь рядом. Не как хозяин. Как защитник. Я готов отдать каждую крупицу своей глазури, чтобы его улыбка никогда не угасала. Но к нему никто не прикоснется против его воли. Я не позволю. Даже вам, ваше величество.

Элдер Фейри лишь нахмурил брови, но не успел ответить — воздух озарился холодным мистическим сиянием.

– Смиритесь перед замыслом высших сил, неразумные создания.

Дугаэль парил в полуметре над полом. Его белые трехъярусные одежды, напоминающие перья, колыхались в такт невидимому эфиру, а темный резной нимб над головой медленно вращался. Четыре священных символа-вилки висели вокруг него в идеальном равновесии. Глаза служителя были скрыты мягкими складками белой вуали, но на бледных губах играла улыбка фанатичной нежности. Он поднял свой посох-канделябр, на котором сине-фиолетовым огнем горели три черные свечи.

– Вы спорите о бренном тесте, о плоти и мимолетном аромате, – нараспев произнес Дугаэль, и его голос звучал как эхо в пустом соборе. – Но Крем Бисквит — не просто печенье. Он — откровение. Божественная благодать, ниспосланная нам, чтобы явить чистоту изначального замысла Пекарей. Он должен быть посвящен высшему служению. Я стану его пастырем. Я проведу его через таинства веры, очищу от всякого мирского шума и вознесу на алтарь вечного света. Любая мирская любовь к нему — святотатство. Он принадлежит Небесам. И мне, как их глашатаю.

– Какое высокомерное богохульство, Дугаэль. И как же мелко ты понимаешь любовь.

Голос, прозвучавший следом, был наполнен зрелой, глубокой силой.

Павлова стоял, расправив великолепные белые крылья с закрученными, словно безе, кончиками перьев. Это больше не был капризный, жестокий вестник, игравший чужими судьбами ради забавы. В его малиновых глазах с радужками в форме сердец читалась спокойная, выстраданная мудрость существа, познавшего истинную цену чувства. Корона из листьев и ягод клубники мягко сияла над его головой. Он держал бело-розовый лук с непринужденным изяществом, но стрела с клубничным наконечником уже лежала на тетиве, смотря прямо в грудь парящего фанатика.

– Ты прикрываешь алчностью молитвы, – ровно произнес Павлова, слегка склонив голову. Струящийся красный гиматий подчеркивал его повзрослевшую осанку. – Любовь — это не подчинение и не ритуал на коленях. Любовь — это когда ты готов стать опорой, не требуя ничего взамен, но защищая свободу того, кого любишь, до последнего вздоха. Я слишком долго ошибался, считая страсть капризом. Но глядя на него… – Взгляд Павловы на мгновение смягчился, скользнув по светлым волосам Бисквита, и тут же вновь стал стальным. – Я знаю, что готов сжечь свои крылья, лишь бы этот свет не угас. И если для этого мне придется пронзить сердца всех присутствующих здесь слепцов — я сделаю это без колебаний.

Наступила мертвая, удушающая тишина.

Одиннадцать взглядов скрестились в одной точке над софой. Никто больше не скрывал намерений.

Винд Арчер натянул тетиву до предела, изумрудная энергия свистела вокруг древка стрелы. Элдер Фейри наполовину вытащил из ножен сверкающий гладиус, на лезвии которого заплясали бирюзовые искры. Меркуриальный Рыцарь присел для броска, его глефа превратилась в серебряную вспышку. Сильвербелл заслонил софу собой, крепко стиснув пальцы в латных перчатках на белом луке. Аффогато сжал в рукаве тонкий стилет, рассчитывая нанести удар в суматохе. Черносливый Сок открыл глаза — ледяные, узкие, светящиеся синевой — и занес над полом склянку с нестабильным зельем паралича. Крем-Брюле с яростным скрежетом захлопнул крышку рояля, готовый разрушить беседку звуковой волной, лишь бы заглушить чужие голоса. Блэк Сапфир оскалился, взмахнув микрофоном, вокруг которого закружились фиолетовые тени иллюзий. Веном Доу зарычал, готовый выплеснуть литры разъедающей кислоты на любого, кто сделает рывок. Дугаэль наклонил посох, синее пламя свечей взметнулось вверх столбами священного огня. Павлова стоял непоколебимо, готовый выпустить стрелу прямо в центр хаоса.

Казалось, еще доля секунды — и мраморный павильон превратится в кровавое побоище, где боги, рыцари и злодеи разорвут друг друга на крошки. Ненависть и ревность между ними достигли апогея. Они не уступили бы и дюйма. Никому. Никогда.

В этой звенящей пустоте раздался тихий, аккуратный звук.

Дзинь.

Фарфоровая чашка мягко опустилась на серебряное блюдце.

Крем Бисквит слегка пошевелился. Он расправил полы своей светлой одежды, стряхнул невидимую пылинку с колена и тихо, безмятежно вздохнул. На его нежном лице играла мягкая, отрешенная улыбка. Сливочная глазурь на его щеках чуть блеснула в лучах полуденного солнца. Он не посмотрел ни на один клинок. Он не взглянул на ядовитые лужи у своих ног, не обратил внимания на натянутые тетивы и сверкающую сталь.

Для него этот мир был полон тепла, печного уюта и сладких ароматов. Он просто наслаждался прекрасным, тихим днем в саду.

Сладкий, бархатистый шлейф свежих сливок и теплой ванили мягкой волной накрыл беседку. Этот запах коснулся ноздрей разъяренного Веном Доу — и ядовитый дым вокруг него дрогнул, рассеиваясь. Он проник в мысли Аффогато, заставив того прикусить губу от внезапного спазма в груди. Он эхом отозвался в душе Винд Арчера, напомнив о вечном спокойствии древних дубрав.

Оружие не опустилось. Напряжение никуда не исчезло — оно лишь перешло в глухую, скрытую форму ледяной блокады.

Они стояли неподвижно, боясь даже вздохнуть слишком громко, чтобы не побеспокоить его. Но взгляды, которыми они продолжали обмениваться за его спиной, сулили долгую, безжалостную и беспощадную войну за право однажды назвать это совершенство своим.