Пух

Кабинет на седьмом этаже, давно забытый школьными смотрителями и запечатанный запирающими чарами, пах пылью, истлевшей древесиной и надвигающейся грозой. Сквозь высокие стрельчатые окна пробивался бледный свет ущербной луны, расчерчивая каменные плиты пола острыми тенями.

Том Реддл стоял у окна, слегка расслабив манжеты черной накрахмаленной рубашки. Его мантия была небрежно брошена на полусгнившую парту — редчайшая вольность, которую он позволял себе лишь тогда, когда был абсолютно один. Левый рукав был закатан до локтя. В лунном луче отчетливо белел тонкий, идеально прямой шрам, рассекавший запястье чуть наискось.

Напоминание.

Ему стоило бы стереть эту метку в ту же секунду, когда кровь коснулась каменного пола подземелий три месяца назад. Одно взмахивание палочки, простейшее эпискеи, усиленное его безупречным контролем, — и кожа вновь стала бы безукоризненно гладкой, фарфорово-белой. Но он оставил шрам. Каждый раз, опуская взгляд на свои пальцы, листавшие древние гримуары, он натыкался на этот след.

Николь де Монтескье.

Единственная на всем курсе — нет, во всей школе, — у кого хватило наглости, безумия и ярости вызвать его на дуэль. Не тайком подстроить ловушку в коридоре, как делали трусливые гриффиндорцы, и не подослать кого-то из подхалимов, а бросить вызов в лицо. Она стояла тогда посреди заброшенного тренировочного зала: тонкая, обманчиво хрупкая, затянутая в темно-синий французский шелк, с осанкой императрицы и взглядом, в котором горело темное, хищное золото.

Она знала, кто он. Знала, чего боятся остальные слизеринцы, шепотом пересказывая легенды о его талантах. И все же она подняла свою изящную палочку.

Том победил. Разумеется, он победил — в его мире не существовало другого исхода. Но за секунду до того, как ее палочка вылетела из пальцев, Николь успела полоснуть его неизвестным, шипящим темным рассекающим заклинанием. Лезвие воздуха обошло его щит по немыслимой дуге, задев плоть. Она проиграла дуэль, но оставила на нем свою отметину.

Тяжелая дубовая дверь тихо скрипнула, нарушая тишину ночи.

Реддл не обернулся. Он знал ее шаги. Невесомые, скользящие, лишенные суеты — кошачья поступь хищника, который никуда не спешит, потому что уверен в смертоносности своего яда. В воздухе тонко и отчетливо зазвучал ее аромат: бергамот, горький миндаль и что-то пьянящее, похожее на аконит. Парфюм, созданный по ее собственным алхимическим формулам. Запах опасности, замаскированный под абсолютную роскошь.

– Ты пунктуален, Реддл, – произнесла Николь. Ее голос, мягкий, с едва уловимым южным акцентом, струился как бархат, за которым прячется стальной клинок. – Надеюсь, ты пригласил меня сюда не ради лекции по староруническим переводам. Ночь слишком хороша для академической скуки.

Том медленно повернулся. Его лицо, точеное и холодное, оставалось маской идеального спокойствия. Темно-карие глаза, казавшиеся в полумраке абсолютно черными, скользнули по ее фигуре.

Она была великолепна в своей высокомерной грации. Тонкая талия, туго затянутая корсетом дорожного костюма, волнистые темно-каштановые пряди, уложенные в сложную прическу и скрепленные шелковой лентой. На бледном лице выделялась крошечная родинка над верхней губой, придававшая ее надменной улыбке опасную насмешливость. На среднем пальце ее правой руки тускло мерцал перстень с рубином в форме застывшей капли крови.

– Скука — удел тех, чей разум не способен объять нечто большее, чем школьная программа, – ровным, бархатным голосом ответил Том. – Но ты здесь не поэтому, Николь.

Она сделала несколько шагов вперед, остановившись в паре метров от него. В темноте ее глаза блеснули золотистыми искрами.

– Неужели староста школы решил взять реванш за оскорбленную гордость? – Она слегка склонила голову к плечу, и уголок ее губ приподнялся. – Прошло три месяца, Том. Ты так долго вынашивал план мести за маленькую царапину?

– Царапину? – Том едва заметно усмехнулся. В этой усмешке не было веселья — лишь холодный расчет вивисектора. Он сделал шаг навстречу, сокращая дистанцию. – Ты нарушила главное правило.

– Какое же? – спросила она, не отступая ни на дюйм.

– Ты посмела коснуться меня.

В следующее мгновение воздух между ними взорвался безмолвной магией.

Николь среагировала мгновенно. Ее палочка оказалась в руке с той поразительной скоростью, которой обладают только мастера дуэлей старой французской школы. Короткий взмах, и в грудь Тома полетело бесшумное, ослепительно-фиолетовое проклятие.

Реддл не стал ставить обычный «Протего». С коротким, почти ленивым движением тисового древка он отклонил заклятие в стену — штукатурка брызнула мелкой крошкой, прожигая камень. В ту же секунду пол под ногами Николь пошел трещинами, но она уже взмыла в полушаге, разворачиваясь с грацией танцовщицы. Воздух вокруг нее сгустился, превращаясь в вихрь стеклянных игл, несущихся прямо на него.

Она не боялась его. Это сводило с ума больше всего. Все остальные — даже его приближенные, так называемые «рыцари Вальпургиевой ночи», — опускали глаза. Они трепетали перед его силой, искали его милости. Николь де Монтескье смотрела на него так, словно видела насквозь: видела голодного детдомовского мальчика, спрятанного за маской аристократа, и не боялась сломать эту маску пополам.

Взмах палочки Тома разорвал стеклянный вихрь в мелкую пыль. Звуковая волна прокатилась по классу, выбивая несколько оставшихся целыми витражных стекол. Осколки зазвенели о каменный пол.

– Слишком медленно, Николь, – прошептал он, и его голос разнесся по комнате, словно шелест чешуи гигантского змея.

Она послала в него еще одно рассекающее — то самое, дуговое. На этот раз он ждал его. Палочка Тома описала резкую спираль, впитывая чужую магию, и он шагнул вперед, сквозь мерцающее марево рассеянных чар.

Николь попыталась разорвать дистанцию, вскинув левую руку, в которой блеснул тонкий флакон с мутной жидкостью, но Реддл оказался быстрее. Намного быстрее.

Его рука метнулась вперед, перехватывая ее запястье со стальной, неодолимой силой. Палочка Николь с сухим стуком упала на пол, отлетев в угол. Другой рукой Том выбил флакон — стекло разбилось, и пол мгновенно зашипел, покрываясь едкой кислотной пеной, пахнущей миндалем.

Одним плавным, сокрушительным движением он развернул ее и впечатал спиной в холодную каменную стену.

Удар выбил воздух из ее легких. Николь замерла, прижатая его телом. Ее грудь тяжело вздымалась, шелк платья зашуршал о шершавый гранит. Она не закричала, не попыталась позвать на помощь. Лишь ее пальцы судорожно впились в ткань его рубашки на груди, сжимая ее так, словно она собиралась вырвать ему сердце.

Том навис над ней, полностью перекрывая лунный свет своей фигурой. Высокий, широкоплечий, он блокировал любой путь к отступлению. Его дыхание было ровным, но внутри клокотал темный, обжигающий огонь, который он больше не желал сдерживать. Идеальная укладка не выдержала — несколько темных, чуть волнистых прядей упали ему на лоб, приоткрывая ту часть его существа, которую никогда не видели учителя и однокурсники: хищную, голодную, лишенную всякого милосердия.

– Ну что? – выдохнула Николь прямо ему в лицо. Ее губы дрожали от нехватки воздуха, но глаза горели триумфом обреченного. – Убьешь меня, Реддл? Очистишь свое имя от позора?

Том не ответил. Он медленно поднял ее руку, ту самую, на которой блестел фамильный рубин, и прижал ее ладонь к своему левому запястью. Прямо на шрам. Кожа к коже.

Она вздрогнула. Ее пальцы невольно нащупали неровную линию зарубцевавшейся ткани.

– Ты не залечил его, – шепотом произнесла она. Впервые в ее голосе прозвучало нечто, похожее на изумление. Вся ее напускная язвительность дала трещину.

– Нет, – его голос был глухим, низким, вибрирующим в самой ее груди. – Я оставил его, чтобы помнить, чья кровь за это заплатит.

– Моя кровь слишком дорога, Том, – попыталась съязвить она, но дыхание предательски сбилось, когда его свободная рука легла ей на шею.

Его длинные, холодные пальцы мягко, почти нежно обхватили ее горло. Он чувствовал, как бешено бьется ее пульс под тонкой, оливковой кожей. Одно движение — и он мог бы переломить эту хрупкую шею, стереть ее существование, защитить свою тайну непобедимости. Страх исчезнуть, страх оказаться обычным шептал ему уничтожить ее прямо здесь, на этих пыльных плитах.

Но вместо этого Том наклонился ближе. Настолько близко, что его губы почти касались ее родинки над верхней губой.

– Ты думаешь, что ведешь игру, Николь, – прошептал он, глядя в бездну ее расширившихся зрачков. – Ты думаешь, что можешь ранить меня и остаться безнаказанной. Ты играешь с ядами, но даже не понимаешь, какую отраву впустила в себя.

– Я знаю свойства каждого яда в этом мире, – отозвалась она с отчаянной дерзостью, хотя ее пальцы на его рубашке сжались еще сильнее. – И знаю, что самый смертоносный из них — ты.

– Тогда почему ты не бежишь?

– Потому что ты боишься меня точно так же, как я должна бояться тебя.

Это слово — «боишься» — сорвало последний предохранитель в его безупречном разуме.

Том впился в ее губы поцелуем, который больше походил на смертельную схватку, чем на проявление нежности.

Это было жестоко, жадно и разрушительно. Он прижал ее к стене всем весом своего тела, выбивая из нее остатки гордости и сопротивления. Его губы, обычно тонкие и холодные, обжигали холодом и скрытым пламенем. Он целовал ее так, словно хотел выпить саму ее суть, забрать ее магию, заставить забыть свое имя и помнить только его.

Николь задохнулась от неожиданности, но уже через долю секунды ответила. В ней не было покорности. Она вцепилась пальцами в его темные волосы, путая безупречные пряди, притягивая его к себе с неистовой силой. Ее зубы оцарапали его нижнюю губу до металлического привкуса крови, и этот вкус словно окончательно лишил их обоих рассудка.

Она целовала его с той же яростью, с какой наносила проклятия. В этом соприкосновении не было романтики — была темная, уродливая и прекрасная одержимость двух хищников, нашедших друг друга в непроглядной тьме.

Его пальцы на ее шее ослабили хватку, переместившись на затылок, удерживая ее лицо, не позволяя отстраниться ни на миллиметр. Рука Николь, прижатая к его запястью, скользнула выше, ее ногти впились в его предплечье через закатанный рукав, оставляя новые следы. Ей было мало одного шрама — она хотела заклеймить его целиком, разрушить его ледяное величие, заставить его пасть к ее ногам.

А он хотел сломать ее хребет, подчинить эту неукротимую французскую кровь, сделать ее частью своей свиты — или уничтожить, если она откажется склонить голову. Но в то же время, прижимая ее к себе, чувствуя жар ее кожи и ядовитую сладость ее губ, Том Реддл с ужасающей ясностью осознал то, в чем никогда бы не признался даже под пытками.

Она была единственной.

Единственной, кто видел монстра за маской идеального старосты и не отшатнулся. Единственной, кто посмел ответить ударом на удар.

Когда воздух окончательно иссяк, Том медленно отстранился. Всего на пару дюймов. Его лоб уперся в ее лоб. Тонкие капли пота блестели на его фарфоровых висках, темные пряди растрепались, закрывая глаза. Он тяжело дышал, и его взгляд, обычно мертвый и расчетливый, сейчас горел первобытным, пугающим огнем.

Николь смотрела на него снизу вверх. Ее губы были припухшими, алеющими в свете луны, на нижней губе темнела капля его крови. В ее глазах плясали золотые искры — не испуг, нет. В них отражалось то же самое безумие, которое сейчас разрывало грудь Тома.

– Ты сумасшедший, Реддл, – прошептала она, и в ее голосе звенела хриплая, прерывистая дрожь.

– Мы оба больны одной болезнью, – ответил он, и его пальцы медленно очертили линию ее челюсти, останавливаясь у родинки над губой. Он коснулся ее большим пальцем, стирая каплю крови. – Ты ведь знала, чем это закончится, когда вошла сюда.

– Я надеялась, что у тебя хватит смелости убить меня.

– Смерть — это слишком просто, – Том криво усмехнулся, возвращая себе крупицы привычного ледяного контроля, хотя его сердце все еще колотилось о ребра, как пойманная птица. – Смерть для слабых. А ты, Николь... ты слишком полезна, чтобы позволить тебе умереть.

– Я никогда не стану твоей слугой, – твердо произнесла она, глядя ему прямо в глаза. Ее рука опустилась на его грудь, ощущая бешеный ритм его сердца. – Никогда не встану на колени, как эти жалкие идиоты, которые заглядывают тебе в рот.

– Мне не нужна еще одна марионетка, – прошептал Том, и в его голосе впервые прозвучала пугающая, неприкрытая искренность. – Мне нужно то, что может сопротивляться.

Он медленно отступил на полшага назад, позволяя ей выпрямиться. Холод ночного воздуха тут же заполнил пространство между ними, заставляя обоих остро почувствовать внезапную потерю тепла.

Николь оперлась о стену, восстанавливая равновесие. Она поправила манжеты своего платья, пытаясь вернуть маску невозмутимой аристократки, но дрожь в пальцах выдавала ее с головой. Наклонившись, она подняла с пола свою палочку, спрятала ее в скрытые складки мантии и наконец посмотрела на Тома.

Он уже снова был безупречен. Лишь растрепанные волосы и тонкая царапина на нижней губе напоминали о том, что произошло секунды назад. Его рукав все еще был засучен, обнажая белый шрам на левом запястье.

– Следующая дуэль будет по моим правилам, Реддл, – сказала Николь, и ее губы снова искривились в ядовитой, чарующей усмешке.

– Ты можешь придумывать любые правила, мон амур, – тихо произнес Том, пробуя чужой язык на вкус, как редкий яд. – Финал всегда будет принадлежать мне.

Она развернулась и пошла к выходу, ступая по битому стеклу и известковой крошке. У самой двери Николь остановилась, оглянувшись через плечо:

– Не вздумай лечить шрам, Том. Он тебе идет.

Дверь за ней закрылась с глухим стуком, отрезая шлейф бергамота и горького миндаля.

Том Реддл остался один в разрушенном классе под бледным светом луны. Он опустил взгляд на свое левое запястье, медленно провел пальцами по тонкой белой полосе, еще хранившей тепло ее кожи, и впервые за долгие годы улыбнулся — искренне, страшно и непоправимо.

Охота только начиналась.