? Почему

Утро в доме всегда начиналось одинаково шумно, но для Вару оно наступало задолго до того, как в коридорах раздавались первые шаги. Оно начиналось с металлического, тошнотворного привкуса во рту и пульсирующей, разрывающей виски боли.

Вару зажал рот ладонью, судорожно втянул носом воздух и сполз с кровати прямо на холодный дощатый пол. Желудок свело такой яростной судорогой, будто внутри провернули ржавый штык. Не издав ни единого стона — давняя, въевшаяся в подкорку привычка, — он на четвереньках добрался до двери своей комнаты, повернул защёлку и скользнул в коридор. До общей ванной было всего шесть шагов. Самые длинные шесть шагов в его жизни.

Щёлкнул замок. Вару рухнул на колени перед унитазом, и его тут же вывернуло.

В унитаз хлынула тёмная, почти чёрная жижа вперемешку со сгустками свежей, ярко-алой крови. Горло обожгло так, словно туда плеснули кипящего масла. Он хрипел, упираясь дрожащими пальцами в фаянс, пока тело сотрясали волны спазмов. Из глаз под закрытыми веками брызнули слёзы — чисто физиологическая реакция на удушье, ничего больше. Вару не плакал. Вару никогда, чёрт возьми, не плакал.

Когда спазмы наконец отпустили, он нажал на кнопку слива, наблюдая, как водоворот уносит бурые ошмётки. Тщательно, до боли смыл следы с ободка, вытер губы рукавом и поднялся к зеркалу, цепляясь за раковину негнущимися пальцами.

В зеркале отразилось бледное, серое лицо с тёмными провалами под глазами. Вару криво усмехнулся своему отражению.

– Красавец, хоть сейчас в гроб, – прошептал он сорванным, осипшим голосом.

Он открыл кран, прополоскал рот ледяной водой, сплюнул розовую пену, плеснул в лицо, стараясь смыть мертвенный налёт. Затем достал из кармана мятых штанов неизменные зелёные очки со спиралями. Стекла привычно скрыли мутные, воспалённые глаза. Он поправил зелёные кудри, натянул на лицо самую ядовитую, самую омерзительную из своих ухмылок и расправил плечи.

Острая боль в животе никуда не делась — она пульсировала тупым, раскалённым комком, а голова гудела, словно колокол, в который били чугунным молотом. Но никто в этом доме не должен был увидеть ничего, кроме привычного зелёного шута. Ни одна живая душа.

Вару открыл дверь и небрежной, нарочито летящей походкой направился на кухню.

Там уже кипела жизнь. Фёдор стоял у плиты с чайником, выглядя измотанным, словно не спал трое суток. За длинным столом Куромаку что-то мерно втолковывал Данте, пока тот меланхолично медитировал над пустой чашкой. Зонтик нервно перебирал бахрому скатерти, Феликс с преувеличенно восторженным лицом накладывал кашу, а Ромео листал какой-то глянцевый журнал. В углу о чём-то спорили Николь и Эмма, пока Хелен тихо расставляла тарелки, а Клео молча наблюдала за всеми из полумрака. Неподалёку Риккардо угрюмо чистил яблоко перочинным ножом, а Чарли рисовал на салфетке пятнами варенья.

– Всем доброе утречко, ничтожества! – звонко, с театральным переливом выдал Вару, плюхаясь на свободный стул и специально толкнув локтем Зонтика.

Шестой клон вздрогнул, испуганно пискнул и вжался в спинку стула, едва не уронив чашку.

– Вару, прекрати немедленно! – тут же вскинулся Феликс, и его улыбка моментально сменилась яростным оскалом «добра». – Ты не можешь вести себя нормально хоть пять минут?! Ты отравляешь само наше существование!

– Ой-ой-ой, наш солнечный лучик сейчас лопнет от праведного гнева, – протянул Вару, кладя ноги прямо на угол стола.

Внутри всё скрутило новой судорогой. Голова поплыла, перед глазами на миг потемнело, но он лишь шире оскалился, впиваясь ногтями в ладони в карманах толстовки, чтобы не выдать дрожь.

– С математической точки зрения, вероятность твоего исправления стремится к абсолютному нулю, – холодно поправил очки Куромаку. – Твоё деструктивное поведение снижает общую продуктивность на семьдесят четыре процента. Тебе стоило бы закрыться в комнате и не выходить.

– Будто меня волнует твоя статистика, курилка, – фыркнул Вару.

– Грубость — удел слабых духом, но даже у терпения есть берега, за которыми начинается буря, – туманно изрёк Данте, даже не взглянув на пикового валета.

– Фу, Вару, от тебя разит цинизмом за версту, это совершенно не эстетично, – скривился Ромео, демонстративно отворачиваясь.

– Заткнись уже, зелёный, пока я тебе зубы не выбила, – рявкнула Эмма, с грохотом поставив кружку. Николь лишь покачала головой, Хелен бросила на него взгляд, полный тихого отвращения, а Риккардо опасно крутанул нож в пальцах. Никто не испытывал к нему даже капли тепла. Только глухая, острая, накопившаяся за месяцы ненависть.

Вару было плевать. Абсолютно, кристально плевать. Пусть ненавидят. Пусть захлебнутся своей желчью. Он питался этим, как ядом, который притуплял настоящую боль, грызущую его изнутри.

Тяжёлые шаги в дверях заставили замолчать даже Феликса.

Вошёл Пик. Рогатый лидер выглядел как грозовая туча. Его фиолетовые волосы стояли дыбом, а взгляд горел нескрываемым бешенством. Он только что обнаружил очередную выходку Вару — краску на ручке своей двери или перерезанный провод зарядки, не имело значения, что именно.

Пик подошёл к столу молча, в два широких шага, сдёрнул ноги Вару со столешницы и схватил валета за грудки, рывком подняв со стула.

– Ты. Кусок. Дерьма, – прорычал Пик прямо ему в лицо. Его голос вибрировал от сдерживаемой ярости. – Ты надоел мне. Ты надоел всем нам! Какого чёрта ты ещё дышишь в этом доме?!

От резкого рывка желудок Вару вспыхнул адским огнём. Во рту снова появился сладковатый привкус крови. Если он сейчас разомкнёт губы слишком широко, его просто вырвет прямо на Пика. Но Вару лишь сжал зубы и сощурился за зелёными линзами.

– Что, рогалик, опять встал не с то копыта? – процедил Вару, глядя в горящие янтарем глаза лидера.

Ответом был короткий, сокрушительный удар в челюсть.

Вару отлетел к кухонному гарнитуру, с грохотом сбив пустую кастрюлю. Спиной он с размаху ударился о край тумбы. Боль прострелила позвоночник, соединившись с пожаром в животе в один сплошной, оглушающий вой. В глазах заплясали зелёно-красные искры.

Никто не двинулся. Фёдор отвернулся, тяжело вздохнув и потерев переносицу. Зонтик закрыл лицо руками. Феликс скрестил руки на груди с выражением лица «так тебе и надо». Чарли хмыкнул, не отрываясь от рисунка.

Пик подошёл вплотную, навис над сползшим на пол валетом и начал орать.

Он орал долго, методично, часами выплёскивая накопившуюся злобу, срывая связки. Он вспоминал каждый испорченный день, каждую издёвку, каждую разбитую вещь. Он называл Вару ошибкой, мусором, паразитом, от которого давно пора избавиться. Время от времени Пик пинал его носком тяжёлого ботинка по ребрам — не смертельно, но так, чтобы дошло.

Вару сидел, привалившись к тумбе, и просто слушал.

Ему было всё равно. Удары Пика казались ничтожными комариными укусами по сравнению с тем, как собственные внутренности перемалывали сами себя. Ребро хрустнуло? Плевать. Рассечена губа? Ерунда, там и так полно крови. Он сплюнул красным на выбеленный линолеум и выдавил сиплый, ядовитый смешок:

– Это всё, на что ты способен, псина? Голосок-то сорвёшь.

Пик замахнулся для нового удара, готовый втоптать наглеца в пол, но в дверях кухни появилась ещё одна фигура.

Красный колпак, полосатые чулки, вечная насмешливая поза. Джокер.

Сердце Вару на мгновение пропустило удар — глупый, заржавевший орган всё ещё помнил времена, когда они вдвоём переворачивали карточный мир вверх дном. Джокер был его лучшим другом. Единственным, кто понимал вкус хаоса, кто смеялся над теми же шутками, кто сидел с ним на крыше карточного замка и делил одну колоду на двоих.

Но однажды Джокер увидел, как Вару заходит слишком далеко. Увидел эту пустоту, эту грязь, это нелепое, отчаянное паясничанье, в которое Вару скатывался всё глубже, спасаясь от собственных демонов. И отвернулся.

Джокер окинул взглядом разгромленную кухню: тяжело дышащего Пика, испачканный пол и сжавшегося в углу Вару. В его разноцветных глазах не было жалости. Не было даже привычного задорного безумия.

Там была только холодная, омерзительная скука и брезгливость.

– Хватит орать, Пик, голова раскалывается, – бросил Джокер, лениво опираясь на дверной косяк. Затем он посмотрел вниз, прямо на Вару. – И ради чего ты тратишь связки? Посмотри на него. Он же убогий. Жалкий, дешёвый клоун, который питается помоями.

Вару поднял голову. Зелёные стекла отразили равнодушное лицо бывшего друга.

– Джо, радость моя, пришёл добавить мне пару ласковых? – Вару попытался подмигнуть, но левая сторона лица онемела от удара. – Давай, вставай в очередь, тут билеты со скидкой.

Джокер скривил губы в отвращении.

– Ты даже шутить разучился, Вару. Ты просто гниль. Знаешь, почему тебя все ненавидят? Не потому, что ты злой или опасный. А потому, что ты пустой. Ноль. И мне жаль, что я когда-то тратил на тебя своё время.

Эти слова должны были ударить больнее ботинка Пика. Должны были разрезать грудь. Но Вару почувствовал лишь знакомый ледяной холод. Ему было плевать. На Пика. На клонов. На создателя. И на Джокера тоже.

Когда ты умираешь в одиночестве каждую ночь, мнение живых перестаёт иметь значение.

– Трогательная речь, – прохрипел Вару, вытирая подбородок тыльной стороной ладони и размазывая кровь по щеке. – Я аж прослезился бы, да платочек в другой куртке забыл.

Пик плюнул ему под ноги, развернулся и вышел из кухни, хлопнув дверью так, что задрожали окна. Вслед за ним, тихо переговариваясь и не обращая внимания на сидящего на полу валета, потянулись остальные. Хелен брезгливо перешагнула через пятно крови, Куромаку бросил замечание об уборке, Джокер ушёл, даже не обернувшись.

На кухне остался только Вару.

Тишина обрушилась на него, как бетонная плита.

Вару медленно, судорожно выдохнул. Улыбка сползла с его лица, словно содранная кожа. Он согнулся пополам, обхватив руками живот, и уткнулся лбом в холодные колени.

Боль, которую он так старательно запихивал в самый тёмный угол сознания, пока вокруг были зрители, хлынула наружу с удвоенной яростью. Голову сдавило тисками, в ушах тонко и мерзко запищало. Живот жгло так, словно туда насыпали горящих углей.

Вару закашлялся. На линолеум упало ещё несколько тяжёлых, тёмных капель.

– Чёрт... чёрт, чёрт... – зашептал он, кусая губы до мяса, чтобы не застонать в голос.

Никто не должен был знать. Никто и никогда.

Если они узнают, что Вару слаб, что он разваливается на части, что его рвёт собственной кровью по утрам — что будет? Жалость? Лицемерное сочувствие от Зонтика? Нравоучения Куромаку о необходимости постельного режима? Торжествующий взгляд Пика, понявшего, что его соперник сдыхает сам по себе?

Нет. Ни за что. Он сдохнет под этой тумбой, но не позволит им увидеть свою слабость. Его броня — это их ненависть. Пока они злятся, пока они бьют его, пока Джокер презирает его — Вару существует. Он жив, пока является для них занозой в заднице.

Он с трудом поднялся, цепляясь за кухонный шкаф. Ноги тряслись, как у новорождённого телёнка. Отыскав под раковиной тряпку, Вару кое-как стёр кровь с пола, прополоскал её и швырнул обратно.

Каждый шаг давался с боем. Он шёл по коридору, прижимая одну руку к ноющим рёбрам, другой держась за стену. Мимо прошла Клео — Вару тут же выпрямился, убрал руку и нахально оскалился, насвистывая фальшивую мелодию. Она лишь презрительно отвернулась и ускорила шаг. Вару усмехнулся вслед. Сработало. Как всегда, безупречно сработало.

Добравшись до своей комнаты, он запер дверь на оба оборота, прислонился к ней спиной и сполз вниз.

Здесь, в полумраке за закрытыми шторами, можно было снять очки.

Вару стянул зелёный пластик и закрыл глаза. Веки пылали. Без очков мир казался тусклым, серым и безнадёжным. Он подтянул колени к груди, прижал их к горящему животу и замер, тяжело дыша через нос.

Внутренности пульсировали тупой агонией. Болезнь пожирала его день за днём, методично и неотвратимо, превращая органы в труху. Он не знал, сколько ему осталось — неделю, месяц, полгода. Да и какая разница? Лекарств в этом чертовом доме не было, а просить Фёдора о помощи значило признать поражение.

Вару открыл глаза и посмотрел на свои пальцы. Они мелко, непрерывно дрожали.

– Ну и ладно, – тихо сказал он в пустоту комнаты, и его губы снова тронула кривая, надтреснутая ухмылка. – Плевать. Мне на вас всех плевать.

Он снова надел очки, чувствуя знакомую тяжесть оправы на переносице. Мир снова стал зелёным, ядовитым и простым. В этом мире не было боли, не было предательства Джокера, не было кулаков Пика и равнодушия создателя. В этом мире был только шут, который смеётся громче всех, даже когда захлёбывается собственной кровью.

Вару откинул голову на дверь, слушая, как за стеной продолжается чужая, здоровая, ненавидящая его жизнь, и тихо рассмеялся в пустой комнате, пережидая очередной приступ.