Скваоыне

В библиотеке пахло сухим пергаментом, старым клеем и надвигающейся грозой. За высокими стрельчатыми окнами небо наливалось свинцом, почти сливаясь по цвету с глазами Маргарет Мур.

Том Реддл наблюдал за ней из тени книжного стеллажа секции по трансфигурации.

Он делал это уже третий день подряд — методично, расчетливо, с тем холодным любопытством, с каким вивисектор изучает редкий экземпляр. Маргарет сидела за дальним столом, выпрямив спину с той неестественной жесткостью, которая выдавала скрытое напряжение. Худощавая, небольшого роста, в мантии с серебряно-зелеными петлицами Слизерина. Волосы — темные, без единого проблеска, — были уложены в тяжелый, идеально круглый пучок на затылке. Ни одной выбившейся пряди.

Она перелистывала трактат четырнадцатого века по защитным чарам так осторожно, словно страницы были сделаны из тончайшего льда.

Она появилась на Слизерине этой осенью — перевод из другой школы, странное исключение из правил, покрытое туманом директорских согласований. Слишком нелюдимая для чистокровной знати, слишком закрытая для факультетских интриг. И главное — она не смотрела на него так, как смотрели остальные.

Когда Том впервые подошел к ней неделю назад, чтобы дежурно поприветствовать новую студентку своего факультета, она подняла голову. В ее взгляде не было привычного девичьего трепета, не было лести, не было даже инстинктивного опасения, которое Том так часто читал в глазах ровесников. Ее серые глаза, похожие на промозглый лондонский туман, встретили его без малейшего колебания.

Она не восхищалась им. Она его видела.

Тогда, в первый раз, он попытался коснуться ее сознания — мягко, как скользящая змея, прощупывая поверхностные мысли. И наткнулся на глухую, монолитную стену. Это была не просто окклюменция, это было абсолютное, безупречное отрицание чужого присутствия. Ее ментальный щит не имел стыков. Том Реддл, считавший себя непревзойденным менталистом школы, отступил, пораженный и глубоко уязвленный.

Он бесшумно вышел из тени. Черная школьная мантия обрисовывала широкие плечи и тонкую талию; каждый его шаг был выверен, полон той ленивой, кошачьей грации, за которой скрывалась постоянная готовность к броску.

Опустившись на стул напротив нее, Том положил на полированное дерево длинные аристократические пальцы. На одном из них блеснул массивный перстень с тускло мерцающим черным камнем — единственное сокровище, оставшееся от выродившегося рода Гонтов.

Маргарет не вздрогнула. Лишь медленно перевела взгляд с латинских строк на его бледное, точеное лицо.

– «Преграды древней крови», – негромко произнес Том. Его голос был ровным, бархатным, с идеальным выговором. – Довольно архаичный выбор для факультативного чтения, Мур. Большинство наших однокурсников сейчас заняты подготовкой к сезону квиддича.

– Квиддич бесполезен, если на тебя рухнет потолок, – так же тихо ответила она. Ее голос звучал сухо, без интонаций. – Защитные барьеры требуют точности. В них нет места азарту.

– Ты боишься, что на тебя что-то рухнет?

– Я предпочитаю быть готовой к тому, что потолок рухнет неизбежно. – Она закрыла книгу. Движение вышло плавным, но Том заметил, как ее пальцы на мгновение сжались слишком сильно. – Ты снова пытаешься залезть ко мне в голову, Реддл?

Том едва заметно усмехнулся. Тонкие губы изогнулись, но темные, бездонные глаза остались холодными.

– Если бы я действительно пытался, ты бы почувствовала больше, чем просто сквозняк.

– Если бы ты действительно попытался, – парировала она, не отводя взгляда, – ты бы сломал зубы. И мы оба это знаем.

Это было дерзко. На грани оскорбления. Любой другой слизеринец за подобные слова уже лежал бы на полу с вывернутыми суставами или захлебывался собственной кровью в темном тупике подземелий. Но Том только подался чуть вперед. Близость позволила ему разглядеть крошечные золотистые крапинки вокруг ее зрачков.

– Ты странная, Маргарет.

– А ты предсказуем, – ответила она, и в ее тоне впервые проскользнула едва уловимая усталость. – Идеальный староста. Гордость школы. Мальчик, который так боится показаться обычным, что готов выскоблить из себя все живое, лишь бы стать памятником.

Воздух между ними сгустился. В глубине темных глаз Реддла вспыхнуло что-то ядовитое, смертоносное. Никто не смел говорить с ним так. Никто не смел напоминать о том, что скрывалось под безупречной маской: приютские холодные коридоры, скрип разбитых половиц, гул бомбежек над ночным Лондоном, от которого он до сих пор просыпался с бешено колотящимся сердцем.

– Следи за языком, – прошептал он, и в шепоте этом послышалось глухое змеиное шипение.

– Я слежу за фактами, – она даже не моргнула. – Но не беспокойся. Памятники не кровоточат. Тебе это понравится.

Она поднялась, собрала свои пергаменты и пошла к выходу. А Том остался сидеть, чувствуя, как внутри разрастается странное, пульсирующее чувство. Это не была чистая ярость. Это было признание. Она знала его слабость, видела ее насквозь — и не собиралась использовать ее против него. Ей было просто все равно.

И именно это заставляло его искать ее снова и снова.

---

Сближение походило на трещину, ползущую по толстому речному льду: медленную, неотвратимую, звенящую от внутреннего напряжения.

Они стали проводить часы в пыльных уголках библиотеки, в заброшенных классах третьего этажа, где лунный свет падал на рассохшиеся парты. Они не говорили о погоде или учителях. Они говорили о теории магии, о границах возможного, о природе боли и структуре ментальных узлов.

Том быстро понял, что у нее есть фатальный изъян: она была отвратительным дуэлянтом в нападении. Когда требовалось атаковать, ее тонкие руки едва заметно дрожали, а в заклинания не хватало смертоносного посыла. Но ее защита была абсолютной. Она могла развернуть вокруг себя щит такой плотности, что рассекающие проклятия Тома вязли в нем, рассыпаясь искрами.

– Ты защищаешься так, будто за твоей спиной стоит целый мир, – сказал он однажды поздним вечером, когда они сидели на подоконнике башни, и холодный ветер трепал его темные волнистые волосы.

– Не мир, – тихо отозвалась она, машинально выпустив палочку из рук и нервно перебирая выпавшую из пучка прядь волос. – Просто прошлое. И будущее, которого еще не было.

Том повернулся к ней. В неверном свете звезд его лицо казалось высеченным из мрамора — бледным, совершенным, лишенным человеческих изъянов.

– Ты снова говоришь загадками, Мэгги.

Она вздрогнула. Это было первое имя, которое он ей дал. Не холодное «Мур», не формальное «Маргарет».

– Не называй меня так.

– Почему? – Он протянул руку, коснувшись кончиками длинных холодных пальцев ее щеки. Кожа у нее была теплой. Это тепло показалось ему странным, почти опасным. – Тебе не идет быть неприступной крепостью все время. Даже камень со временем трескается.

– Камень трескается, Реддл, – она не отстранилась, но ее взгляд остался туманным и тяжелым. – Но руины стоят дольше, чем те, кто их разрушил.

В тот вечер Том впервые почувствовал, что теряет контроль. Он ненавидел терять контроль. Но еще больше он ненавидел осознавать, что рядом с ней ему не нужно было притворяться. Она видела мальчика из приюта — и не презирала его.

А затем наступил ноябрь.

---

Профессор Слизнорт устроил очередной званый вечер в своих апартаментах.

Комната утопала в тяжелом запахе корицы, засахаренных ананасов и дорогого огневиски. Стены были задрапированы изумрудным шелком, в хрустальных бокалах искрилось вино. Том стоял возле камина, окруженный своими обычными спутниками. Накрахмаленный воротник рубашки, идеальная мантия, перстень Гонтов на пальце. Он улыбался вежливой, чарующей улыбкой, слушая рассуждения Нотта о чистоте крови, но его взгляд был прикован к другому концу комнаты.

Слизнорт смеялся, потрясая внушительным брюшком. А рядом с ним стояла Маргарет.

Она пришла в простом темно-сером платье, ее волосы были уложены так же строго, как обычно, но в этот вечер вокруг нее толпились люди. Абраксас Малфой что-то оживленно рассказывал ей, наклонив платиновую голову и демонстрируя свои лучшие манеры. Корбан Лестрейндж подливал ей чай, почтительно улыбаясь.

Маргарет слушала. Она не смеялась громко, но уголки ее губ были приподняты. Она отвечала — скупо, емко, но каждое ее слово заставляло чистокровных снобов одобрительно кивать. Она вписывалась. Она становилась частью этого круга — легко, без того нечеловеческого напряжения, с которым Том годами выстраивал свою безупречную репутацию.

Внутри у Тома что-то оборвалось.

Это не было просто уязвленной гордостью. Это было жгучее, удушающее, черное чувство, захлестнувшее его до кончиков пальцев. Страх.

Она уйдет. Она найдет себе место среди этих сытых, холеных наследников древних фамилий. Она поймет, что Том — всего лишь подкидыш без роду и племени, самозванец с чужой фамилией и грязным прошлым. Она растворится в их мире, оставив его одного в той бесконечной, ледяной темноте, из которой он пытался вырваться всю свою жизнь.

Он извинился перед собеседниками и вышел из гостиной в пустой, гулкий коридор.

Через десять минут она вышла следом. Должно быть, почувствовала его уход или просто устала от духоты.

Том шагнул ей навстречу из тени колонны. Его лицо было бледнее обычного, а в темно-карих глазах горело холодное безумие.

– Наслаждаешься обществом? – выплюнул он. Слова прозвучали тихо, но в тишине коридора хлестнули, как пощечина.

Маргарет остановилась. Ее серые глаза мгновенно остекленели, выставляя привычный барьер.

– Это просто вечер у декана, Реддл.

– Ты продаешься за дешевую лесть, Мэгги? – Он подошел вплотную, нависая над ней. Его рост позволял смотреть на нее сверху вниз, и сейчас он использовал это преимущество, пытаясь раздавить ее своей аурой. – Смеешься над шутками Малфоя? Принимаешь чай от Лестрейнджа? Ты думаешь, ты одна из них?

– Я ни о чем таком не думаю, – спокойно ответила она, хотя ее пальцы невольно сжались в складках платья.

– Так подумай! – прошипел он, теряя остатки самообладания. – Ты никогда не будешь частью этого мира. Сколько бы ты ни старалась, сколько бы книг ни выучила наизусть. Ты здесь чужая. Твое место — не среди них. Твое место на обочине, там, откуда тебя подобрали!

Он хотел сделать ей больно. Хотел увидеть, как дрогнет ее непроницаемое лицо, как в ее глазах появится страх или слезы — хоть какое-то доказательство того, что он имеет над ней власть.

Но Маргарет не дрогнула.

Она смотрела на него долго. Очень долго. В ее взгляде не было обиды или ярости. Там была глубокая, бесконечная, холодная печаль. Словно она смотрела на смертельно больного человека, который в агонии пытается укусить того, кто протянул ему руку.

– Ты так отчаянно боишься остаться один, Том, – тихо произнесла она, назвав его по имени впервые за все время. – Что готов сжечь все вокруг себя, лишь бы согреться в пепле.

Она не стала оправдываться. Не повысила голос. Она просто развернулась и пошла прочь по каменным плитам, оставляя его одного в холодной пустоте коридора.

Том смотрел ей вслед. Его грудь тяжело вздымалась, кулаки были сжаты так, что ногти впивались в ладони до крови. Он победил. Он оттолкнул ее.

Но почему-то в этот момент ему казалось, что он только что подписал себе смертный приговор.

---

Наступила тишина.

Она длилась две недели. Это не было войной взглядов или демонстративным игнорированием. Они просто перестали существовать друг для друга. Маргарет сидела за своим столом в библиотеке, обложившись томами по высшей магии, и никогда не поднимала головы, когда он проходил мимо. Том проводил собрания своих последователей в подземельях, раздавал приказы, очаровывал преподавателей, но внутри него поселился сквозняк.

Каждый угол замка напоминал о ней. Каждая страница, которую он читал, казалась пустой, потому что ее некому было прокомментировать с той едкой, безупречной точностью, которая была присуща только ей.

Он ненавидел ее за эту тишину. И ненавидел себя за то, что ждал, когда она закончится.

Развязка наступила в ночь на субботу.

Замок спал, укутанный густым декабрьским снегопадом. Том сидел в пустом классе истории магии на четвертом этаже, при свете единственной свечи изучая записи об анатомии человеческой души.

Дверь распахнулась без стука.

Он мгновенно выхватил палочку из тиса — движение, отточенное до доли секунды, смертоносное и точное. Зеленая искра уже готова была сорваться с кончика древесины, но он замер.

На пороге стояла Маргарет.

На ней была дорожная мантия, засыпанная мокрым снегом. Волосы растрепались, тяжелые пряди падали на плечи, обрамляя бледное лицо. Но главное — ее глаза. В них больше не было тумана. В них пылал яростный, обжигающий огонь. В правой руке она сжимала палочку, и кончик ее вибрировал от сдерживаемой силы.

– Они здесь, – сказала она. Ее голос сорвал тишину комнаты, как ударивший колокол.

Том медленно опустил палочку, но не спрятал ее.

– Кто «они», Маргарет?

– Те, кого ты боишься, – она сделала шаг к нему, тяжело дыша. – Те, кого ты ждешь в своих самых страшных снах. Барьеры замка в южном крыле рухнули. Сторонники Грин-де-Вальда. Они пришли не за директором. Они пришли за древними реликвиями. За тем, что ты считаешь своим по праву.

Том застыл. Страх на мгновение лизнул его позвоночник — не за замок, не за других студентов, а за свои тайны. За Тайную комнату. За наследие Слизерина, которое он только начал раскапывать.

– Откуда ты знаешь? – резко спросил он.

– Я знаю, потому что видела этот пепел, – ответила она, и в ее голосе прозвучала та страшная, невозможная уверенность, которая пугала его с самого первого дня. – Мы можем спорить о том, кто из нас чудовище, Реддл. Но если мы не остановим их у входа в склепы, от твоего величия не останется даже пыли.

Она не просила. Не умоляла о помощи. Она предлагала сделку.

Том посмотрел на нее. Вся ее фигура выражала предельную решимость. Она знала, что не умеет убивать. Она знала, что слаба в атаке. Ей нужен был его клинок, так же как ему — ее щит.

Медленно, с леденящей душу улыбкой, Том застегнул верхнюю пуговицу мантии.

– В южном крыле, говоришь?

Они бежали по темным переходам замка, двигаясь синхронно, как две тени. Холодный воздух обжигал легкие. В коридоре возле старой галереи гобеленов уже пахло гарью и едким озоном — признаками взломанных защитных чар.

Их было четверо. Взрослые маги в темных глухих плащах, с масками, скрывающими лица. Профессионалы, двигавшиеся слаженно и методично.

– Дети, – глухо бросил один из них на немецком, заметив беглецов. – Уберите их.

Вспыхнул ослепительный багровый луч — проклятие, способное разорвать человека пополам.

– Протего Максима! – голос Маргарет звенел, как натянутая струна.

Перед ними выросла стена из чистейшего серебристого света. Заклятие нападавшего врезалось в нее с грохотом разорвавшейся бомбы, но барьер даже не дрогнул. Маргарет шагнула вперед, выставив левую руку, удерживая купол невероятной плотности. Ее пальцы дрожали от колоссальной нагрузки, зубы были стиснуты до скрежета, но стена стояла насмерть.

– Теперь ты, Том! – крикнула она сквозь грохот заклинаний.

Том шагнул из-за ее плеча.

Его лицо преобразилось. В нем не осталось ничего человеческого — только торжествующая, хищная ярость. Он не защищался. Он карал.

– Оссис Фрактура! – сорвалось с его губ шепотом, похожим на шипение гадюки.

Невидимая волна ударила первого нападавшего, выворачивая его руки под неестественным углом. Мужчина закричал, падая на колени. Двое других открыли шквальный огонь, но все их проклятия — режущие, взрывные, удушающие — разбивались о безупречный щит Маргарет, не способные причинить вреда.

Они стояли спина к спине.

Она была его несокрушимой броней. Он был ее смертоносным мечом.

Том двигался с убийственной грацией. Каждое движение его палочки несло разрушение. Вспышка синего пламени отбросила второго противника к каменной стене, ломая ребра; третьего он спеленал черными жгутами темной магии, заставив биться в судорогах.

Последний нападавший, осознав, с кем имеет дело, попытался трансгрессировать, но Том был быстрее.

– Сектумсемпра! – заклинание, созданное им лишь недавно, втайне ото всех, вспороло воздух.

Человек рухнул на каменный пол, заливая его темной кровью.

Наступила тишина. Тяжелая, оглушающая тишина, нарушаемая только треском догорающего гобелена и прерывистым дыханием Маргарет.

Ее щит медленно растаял, рассыпавшись искрами. Силы покинули ее, ноги подогнулись, и она непременно упала бы на окровавленные камни, если бы Том не успел перехватить ее.

Он прижал ее к себе. Его руки держали ее крепко, собственнически. Он чувствовал, как бешено колотится ее сердце под тонкой тканью платья, как дрожит все ее тело от магического истощения. Темные волнистые пряди его волос выбились из прически и упали на лоб, стирая на мгновение маску холодного величия.

Маргарет подняла на него глаза. В них сквозь туман усталости читалось ясное, беспощадное понимание.

– Ты чудовище, Том, – прошептала она, не пытаясь высвободиться из его хватки. – Я знаю, кем ты станешь. Я знаю, сколько крови ты прольешь.

Том смотрел на нее сверху вниз. На его бледных щеках играли отсветы пожара, на тонких губах застыла полуулыбка — торжествующая, мрачная, вечная.

– Возможно, Мэгги, – ответил он тихо, и его пальцы сжались на ее плече чуть сильнее, словно стальной капкан. – Но сегодня ты защитила это чудовище. И теперь ты никуда от меня не уйдешь.

Она ничего не ответила. Она только закрыла глаза, обессиленно уронив голову ему на грудь.

Волан-де-Морт еще не родился. До его падения, до великих битв и расколотых душ оставались десятилетия. Но здесь, среди дыма и крови в темном коридоре Хогвартса, Том Реддл впервые осознал простую истину: он больше никогда не будет один.

Они были скованы одной судьбой. И даже если впереди их ждала только тьма — это была их общая тьма.