Ненавистная жизнь

Лиам смотрел в окно, где серые тучи низко нависали над пригородом. В комнате пахло старой бумагой, ладаном и тем специфическим, приторно-молочным запахом, который вызывал у него тошноту. Лиаму было четырнадцать, но в зеркале он видел кого-то бесконечно старого, с пустыми глазами и кожей, которая казалась грязной, сколько бы он ни тер её мочалкой в душе.

Внизу, в гостиной, раздался пронзительный детский плач. Лиам вздрогнул и плотнее прижал ладони к ушам, впиваясь ногтями в кожу. Этот звук резал его сознание, как скальпель. Каждый раз, когда этот младенец — маленькое существо, которое родители называли «благословением», а он — «проклятием» — подавал голос, Лиам снова оказывался в том грязном переулке за школой. Он снова чувствовал запах дешевого пива, чужого пота и ту невыносимую, удушающую жару первой течки, которая превратила его жизнь в пепел.

Дверь в комнату распахнулась без стука. На пороге стояла мать, её лицо было застывшей маской скорбного смирения. В руках она держала завернутый в голубое одеяло сверток.

– Лиам, он голоден, – произнесла она ровным, лишенным тепла голосом.

– Унеси его, – прошептал Лиам, не оборачиваясь. – Пожалуйста, просто унеси.

– Это твой сын, – мать подошла ближе, и запах младенца стал невыносимым. – Господь даровал тебе этот путь для искупления твоего греха. Ты должен принять свою ношу.

Лиам резко обернулся, его глаза горели лихорадочным блеском.

– Моего греха? Мама, их было пятеро. Мне было тринадцать! Я не просил об этом!

– Твоя природа — это искушение, – отрезала она, и в её глазах промелькнула сталь. – Если бы ты вел себя скромно, если бы твои мысли были чисты, Бог защитил бы тебя. А теперь возьми ребенка.

– Нет.

Мать тяжело вздохнула и положила сверток на кровать, прямо рядом с Лиамом. Младенец завозился, его крошечные кулачки сжались. Это был альфа — сильный, здоровый, с таким же разрезом глаз, как у одного из тех, чьи лица Лиам старался забыть каждую секунду своего существования.

– Ты покормишь его, – сказала мать, направляясь к двери. – А потом соберешься в школу. Твой отец уже завел машину.

– Я не пойду туда, – Лиам вскочил, голос его сорвался на крик. – Они смеются надо мной! Они называют меня... ты знаешь, как они меня называют! Позволь мне учиться дома, я буду делать все задания, я...

– Достаточно, – мать остановилась в дверях. – Ты и так навлек на нашу семью достаточно позора. Сидеть дома и прятаться — значит признать свою слабость перед грехом. Ты будешь ходить в школу и нести свой крест с достоинством.

Дверь закрылась, и щелчок замка прозвучал как выстрел. Лиам посмотрел на кровать. Младенец затих, глядя на него мутными, еще не сфокусированными глазами. Лиам чувствовал к нему не любовь, не нежность, а лишь ледяную, обжигающую ненависть. Это существо было живым доказательством его разрушенной жизни. Он помнил, как пытался избавиться от него: как пил горькие отвары, как прыгал с лестницы, как бил себя по животу, пока не остались черные синяки. Но «благословение» оказалось живучим.

---

Школьный коридор встретил его привычным гулом. Лиам шел, опустив голову, стараясь стать невидимым, но его запах — запах омеги, который уже начал восстанавливаться после родов, смешанный с запахом детской присыпки — выдавал его с головой.

– Эй, мамочка! – раздался глумливый голос за спиной.

Лиам ускорил шаг, но его перехватили. Группа старшеклассников-альф преградила путь. Среди них был и его старший брат, Итан, который стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди и глядя на младшего брата с нескрываемым презрением.

– Ну что, как там твой щенок? – спросил один из парней, высокий альфа по имени Марк. – Говорят, он уже вовсю рычит. Настоящий альфа, не то что ты.

– Дай мне пройти, – тихо сказал Лиам, не поднимая глаз.

– А если нет? – Марк шагнул ближе, намеренно выпуская свои феромоны, подавляя волю омеги. – Ты же у нас привык давать всем подряд, верно? Или теперь ты строишь из себя недотрогу?

– Оставь его, Марк, – лениво бросил Итан. – От него воняет молоком и подгузниками. Тошно смотреть.

Лиам почувствовал, как в горле встал ком. Его собственный брат не только не защищал его, он был частью этой толпы. Для семьи Лиама он перестал быть сыном и братом в тот день, когда тест показал две полоски. Он стал пятном на их безупречной репутации, существом, которое нужно терпеть ради «христианского милосердия».

На уроке биологии было еще хуже. Тема была посвящена генетике и наследованию признаков у альф, бет и омег. Лиам сидел на последней парте, чувствуя на себе липкие взгляды.

– Лиам, – учительница, миссис Грин, посмотрела на него поверх очков. – Может быть, ты поделишься своим опытом? Нам всем интересно, как проявляются доминантные признаки у новорожденных альф.

В классе повисла тишина, а затем кто-то прыснул. Лиам сжал ручку так сильно, что костяшки пальцев побелели.

– Я не знаю, – ответил он, глядя в тетрадь.

– Ну как же, – не унималась учительница, которая, как и многие в этом городке, считала, что Лиам «сам напросился». – Ты ведь теперь эксперт.

– Я сказал, что не знаю! – Лиам резко встал, стул с грохотом повалился на пол. – Оставьте меня в покое!

Он выбежал из класса под дружный хохот сверстников. Запершись в туалете, он опустился на холодный кафель и зажал рот ладонью, чтобы не закричать. Его тело все еще болело после родов, грудь ныла от приливов молока, которые он старался игнорировать, перетягивая себя тугими бинтами.

---

Вечером дом встретил его тишиной, которая была хуже любого крика. На кухне сидел отец, читая Библию. Его старшая сестра, Сара, накрывала на стол, демонстративно игнорируя присутствие Лиама.

– Ты опоздал к молитве, – произнес отец, не поднимая глаз от страниц.

– Учительница задержала, – солгал Лиам.

– Не лги мне, – голос отца был низким и угрожающим. – Мне звонили из школы. Ты сорвал урок. Ты ведешь себя так, будто ты жертва, Лиам. Но жертва здесь — это невинное дитя, которое вынуждено расти с таким родителем, как ты. Ребенок плакал весь день. Твоя мать измучилась.

– Я не просил его рожать! – Лиам сорвался. – Вы заставили меня! Вы заперли меня в этом аду!

Отец медленно встал. Он был крупным мужчиной, чья аура альфы подавляла всё живое в радиусе нескольких метров. Лиам невольно сжался, чувствуя, как инстинкты омеги заставляют его подчиниться, склонить голову.

– Мы спасли твою душу от еще большего греха убийства, – отец подошел к нему вплотную. – Ты должен благодарить нас каждый день, стоя на коленях. А вместо этого ты демонстрируешь гордыню и ненависть к собственной плоти.

– Это не моя плоть, – прошептал Лиам, глотая слезы. – Это плоть тех, кто сделал это со мной.

– Это плоть альфы, – отрезал отец. – И ты будешь заботиться о нем. Сегодня ты не будешь ужинать. Иди в детскую и не выходи оттуда, пока ребенок не уснет. И молись, Лиам. Молись о том, чтобы Бог выжег из тебя эту скверну.

Лиам поднялся на второй этаж. В маленькой комнате, которую переделали под детскую, стояла колыбель. Младенец спал, его маленькое личико казалось умиротворенным. Лиам подошел ближе, глядя на него с холодным отчуждением.

В этом ребенке не было ничего от него. Лиам видел в нем только тени тех парней, слышал их смех в его кряхтении. Он протянул руку, на мгновение его пальцы зависли над горлом младенца. В голове пронеслась безумная мысль: если это закончится, если он исчезнет, может быть, всё вернется назад?

Но он тут же отдернул руку, ужаснувшись самому себе. Он не был убийцей. Он был просто ребенком, у которого отняли детство, тело и будущее.

Лиам сел на пол у колыбели и обхватил колени руками. Он знал, что завтра всё повторится. Снова школа, снова насмешки, снова презрение в глазах близких. Его жизнь превратилась в бесконечный цикл искупления за преступление, которое совершили против него.

– Я ненавижу тебя, – прошептал он, глядя на спящего младенца. – Я ненавижу их всех. И я ненавижу себя за то, что всё еще дышу.

За окном снова пошел дождь, смывая пыль с дорог, но не в силах смыть ту грязь, которая, как казалось Лиаму, пропитала его до самых костей. В этом доме, полном молитв и «святости», не осталось места для сострадания. Здесь была только вина, возведенная в культ, и пепел жизни четырнадцатилетнего мальчика, который просто хотел, чтобы его любили.