Милый Арс

Утро в их общей квартире начиналось по двум радикально разным сценариям, которые каким-то чудом уживались на семидесяти квадратных метрах.

Арсений проснулся в шесть тридцать. Без будильника — просто потому, что внутренние часы, настроенные на идеальный тайм-менеджмент и эстетику бытия, не позволяли ему валяться дольше положенного. Он аккуратно выбрался из-под одеяла, стараясь не потревожить длинную, угловатую фигуру, свернувшуюся калачиком рядом, и отправился на пробежку. Прохладный питерский воздух, мерный стук кроссовок по асфальту и аудиокнига по истории театра в наушниках — это был его личный ритуал очищения.

Вернувшись, он принял душ, нанес увлажняющий крем (потому что лицо — это рабочий инструмент) и сварил себе идеальный эспрессо без сахара. В это время «районное бедствие» по имени Антон Шастун подало первые признаки жизни.

– О, Арсик, ты уже наскакался? – раздался из спальни хриплый, сонный голос.

Арсений вздрогнул. «Арсик». Это слово всегда вызывало у него ассоциацию с маленьким пушистым пекинесом или, в худшем случае, с освежителем воздуха.

– Доброе утро, Антон, – отозвался Арсений, сохраняя в голосе ледяное спокойствие, которое он оттачивал годами на сцене. – Я пробежал десять километров. И я просил бы тебя не называть меня так, это звучит... специфически.

Антон вывалился в кухню — взлохмаченный, в растянутой футболке с каким-то нелепым принтом и в одних трусах. Он выглядел как олицетворение хаоса, но при этом светился такой искренней радостью, что Арсений невольно смягчился.

– Да ладно тебе, не бузи, малыш, – Антон подошел сзади и обхватил Арсения своими длинными руками, утыкаясь носом в его шею. – Ты такой милашка, когда серьезный. Прям как граф на выгуле.

– Я не «малыш», Антон, – Арсений попытался высвободиться, но это было всё равно что пытаться выбраться из объятий дружелюбного осьминога. – Мне тридцать семь лет. У меня каре, аристократические скулы и три театральных премии. Я не могу быть «малышом».

– Для меня ты самый сладкий пупсик на свете, – Антон звонко чмокнул его в щеку и потянулся к шкафчику, где хранились запасы его «запрещенки». – О, печенье с глазурью! Будешь? А, точно, ты же у нас на святом духе и сельдерее держишься.

Арсений вздохнул, глядя, как Антон с аппетитом уплетает нечто, состоящее на сто процентов из сахара и трансжиров. Он любил этого парня. Любил его простоту, его дурацкие шутки, его умение смеяться над мемами с котами по три часа подряд. Но эти прозвища... Они подтачивали его внутренний фундамент.

Вечером ситуация только усугубилась. Они договорились посмотреть кино. Арсений выбрал сложную психологическую драму французского режиссера, надеясь на глубокое обсуждение подтекстов. Антон притащил упаковку пива, чипсы и огромный пакет мармеладных червячков.

– Арсюш, глянь, какой прикол, – Антон ткнул пальцем в экран телефона, прерывая вступительные титры. – Тут кот орет как Витас. Ору, не могу!

– Антон, мы смотрим фильм о метафизическом одиночестве человека в мегаполисе, – строго заметил Арсений, поправляя воротник своей шелковой рубашки.

– Да брось, Арсик, не душни, – Антон закинул в рот сразу три мармеладки. – Расслабься, мой золотой. Ты такой милый, когда хмуришься, прям как котенок, который хочет казаться тигром.

Арсений замер. «Золотой». «Котенок». Чаша терпения, украшенная вензелями и позолотой, дала трещину.

– Антон, – начал он тихим, опасно спокойным голосом. – Давай проясним один момент. Я ценю твою привязанность. Я дорожу нашими отношениями. Но если ты еще раз назовешь меня «пупсиком», «сладким» или, упаси боже, «Арсиком», я...

– Ой, да ладно, – Антон рассмеялся, совершенно не чувствуя угрозы. – Че ты такой серьезный? Ты же мой лапусик. Иди сюда, обниму.

Антон потянулся к нему, пахнущий хмелем и дешевой карамелью, и это стало последней каплей. Арсений резко встал, отчего Антон едва не свалился с дивана.

– Хватит, – отрезал Арсений. – Я ухожу в спальню. Буду читать «Гамлета». В оригинале. Пожалуйста, не беспокой меня, пока в твоем лексиконе не восстановятся нормальные человеческие имена.

– Э, Арс? Ты чего, обиделся? – Антон растерянно моргнул, держа в руке надкушенного червячка. – Ну Арсюня...

Дверь в спальню закрылась с сухим, аристократическим щелчком.

Следующее утро началось в тишине. Арсений демонстративно игнорировал Антона, даже когда тот пытался показать ему «самый угарный тикток сезона». Попов был воплощением достоинства: прямая спина, безупречная укладка, взгляд, устремленный в вечность.

Антон, несмотря на свою кажущуюся простоту, дураком не был. Он понял, что перегнул палку. Но просто извиниться — это было слишком скучно. Ему нужно было вернуть своего «графа» в нормальное состояние, применив его же оружие.

Вечером, когда Арсений вернулся из театра, квартира встретила его необычной тишиной. Не было слышно звуков футбольного матча, не пахло чипсами. На кухонном столе стояла бутылка дорогого сухого вина и тарелка с изысканными сырами.

Арсений подозрительно прищурился. Из гостиной вышел Антон. На нем была белая рубашка (правда, неглаженая и застегнутая не на те пуговицы) и брюки, которые он надевал только на съемки «Импровизации».

– Добрый вечер, Арсений Сергеевич, – произнес Антон с максимально серьезным лицом, хотя его кудряшки все равно жили своей жизнью. – Как прошел ваш бенефис в храме Мельпомены?

Арсений едва сдержал улыбку.

– Прошел удовлетворительно, Антон. Вижу, ты решил сменить имидж?

– Я решил, что мой уровень дискурса не соответствует вашему высокому статусу, – торжественно провозгласил Антон, путаясь в словах. – Прошу прощения за мое вчерашнее... э-э... фамильярное поведение. Я осознал, что называть мужчину вашего калибра «пупсиком» — это эстетическое преступление.

Арсений прошел на кухню, снял пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула.

– Я рад, что ты это понял, Антон. Это действительно... утомляет.

– Больше никаких «Арсиков», – пообещал Антон, подходя ближе. – Только «О, великий магистр театрального искусства». Или «Мой господин в каре».

– Второе звучит как начало плохого романа, – заметил Арсений, но в его глазах уже плясали искорки смеха.

– Ну, тогда просто Арс? – Антон с надеждой заглянул ему в лицо. – Или Арсений. Слушай, я реально не хотел тебя злить. Ты просто... ну, ты правда очень красивый. И когда ты такой весь из себя серьезный, мне прям хочется тебя подколоть, чтоб ты хоть чуть-чуть «оттаял».

Арсений вздохнул и, наконец, позволил себе улыбнуться. Он протянул руку и взъерошил и без того беспорядочные кудри Антона.

– Ты неисправим, Шастун. Твой юмор — это биологическое оружие.

– Зато эффективное! – Антон тут же расплылся в своей фирменной улыбке во все тридцать два зуба. – Мир?

– Мир, – согласился Арсений. – Но при условии: если я еще раз услышу слово «лапусик», я выброшу все твои запасы шоколадных батончиков.

Антон картинно схватился за сердце.

– Только не батончики! Это же святое! Хорошо, обещаю. Клянусь своим футбольным шарфом.

Они провели вечер спокойно. Пили вино, разговаривали о чем-то среднем между Шекспиром и последними новостями из мира мемов. Арсений чувствовал, что его границы снова на месте, а Антон был просто счастлив, что его «грациозный брюнет» больше не злится.

Уже поздно ночью, когда они укладывались спать, Антон, засыпая, пробормотал:

– Спи спокойно, Арсений Сергеевич. Ты мой самый... самый лучший человек.

Арсений улыбнулся в темноте. Это было гораздо лучше, чем «сладкий».

– Спи, Шастун. И убери ногу, ты снова пытаешься меня задушить во сне.

– Это я так выражаю почтение, – сонно отозвался Антон.

Через пять минут он уже мирно сопел. Арсений смотрел на него и думал о том, что, возможно, иногда, в очень редких случаях, и только наедине... «Арсик» — это не так уж и страшно. Но Антону об этом знать было совершенно не обязательно. У аристократов должны быть свои маленькие тайны.