Чужая среди своих

Среди сосен племени Чёрной ночи не было места солнцу. Древние ветви переплетались так плотно, что даже в самый ясный полдень на мох падали лишь редкие, тусклые лучи, похожие на оброненные золотые иглы. Здесь царил вечный полумрак. Земля пахла сырой корой, прелой листвой и горьким грибным духом. Коты, рожденные под этой пологой сенью, носили шкуры цвета остывающей золы, сажи и черного озерного ила. Тьма была их матерью, их щитом, их главным охотничьим оружием. Они скользили меж стволов подобно призракам, и лесная чаща укрывала их от чужих взоров, стоило лишь припасть к земле.

Алоглазка не могла укрыться нигде.

Она сидела у самого выхода из пещеры оруженосцев, подобрав под себя лапы и стараясь казаться как можно меньше. Ее шкура была ослепительно, неумолимо белой — словно клочок свежего снега, брошенный на грязный черный перегной. Лишь спину и плечи пересекала неровная светло-серая полоса, да три кольца обвивали пушистый хвост, но они ничуть не разбавляли эту чудовищную, кричащую белизну. Кончики ушей и круглые крапинки под правым глазом тоже тронула дымчатая серость, но в полумраке ельника она все равно сияла, как упавшая звезда.

Хуже шерсти были только глаза. Когда лунный луч или полоса рассветного света касались ее мордочки, зрачки вспыхивали глубоким, жутким алым огнем — цветом ягод тиса или свежепролитой крови.

– Ты опять сидишь на самом сквозняке, – раздался сзади знакомый ворчливый голос.

Сверель протиснулась сквозь свисающие плети ежевики, нетерпеливо дергая темно-бурым хвостом. Ее темно-серая шерсть мягко отливала в полумраке, а медная грудка и мордочка казались теплыми, будто прогретая солнцем глина. Она шумно зевнула, потянулась, вытягивая передние лапы, и плюхнулась прямо в бок белой кошке, привалившись к ней всем телом.

– Холодно же, – продолжала бурчать Сверель, хотя в ее светло-зеленых глазах теплилась привычная ласка. – Земля с ночи еще ледяная, туман над ручьем стоит в два кошачьих хвоста толщиной, а ты вылезла ни свет ни заря. Опять ждешь, пока лагерь проснется, чтобы первее всех прошмыгнуть в кусты?

– Я просто не хотела никого разбудить, – тихо ответила Алоглазка, опуская мордочку. Голос ее звучал едва слышно, словно шелест сухой хвоинки.

– Глупости, – фыркнула старшая подруга. – Черношерст храпит так, будто на него падает вековая сосна, а Ветроуска во сне лягается так, что вчера чуть не вышибла мне дух из ребер. Их бы и барсук не разбудил!

При упоминании брата и сестры Алоглазка невольно подобрала лапы еще ближе. Ее семья спала в глубине пещеры, сбившись в теплый, привычный клубок темных тел. Черношерст, Орешник, Ветроуска — все они были черными, бурыми, темно-пепельными, с крепкими костями и цепкими, темными когтями. Истинные дети Терновницы и Мрака. Когда они родились, мать едва взглянула на белого, слепого котенка, лежащего отдельно на подстилке. Терновница оттолкнула ее носом к краю гнезда, словно Алоглазка была не дочерью, а куском ядовитого бледного гриба.

«Из нее никогда не выйдет воительницы, – шипела мать отцу в темные ночи, думая, что котята спят. – Она будет пугать всю дичь от границы до границы. Любая сова заметит ее за версту. Какое племя породило такое недоразумение?»

Отец, угрюмый угольно-черный Мрак, лишь молча отворачивался, уходя на патрулирование. Для них Алоглазки не существовало. Существовали трое крепких темных котят, гордость племени Чёрной ночи, а белое недоразумение просто делило с ними воздух.

– Перестань, – мягко ткнулась носом в ее плечо Сверель, безошибочно угадав ход ее мыслей. Медная мордочка подруги была теплой и пахла сухим мхом. – Не думай о них. Они просто… узколобые пни. Даже дичь в лесу соображает лучше, чем твои драгоценные родственники.

– Они правы, Сверель, – прошептала Алоглазка, глядя на свои белые пальцы. – Я не подхожу этому лесу. Каждый раз, когда я выхожу на охоту, мне кажется, что кусты кричат обо мне. Тени расступаются передо мной, потому что я слишком светлая для них.

– Если тени расступаются, значит, они тебя боятся, – отрезал густой, хриплый голос позади них.

Обе кошки вздрогнули. Из утреннего тумана выступил крупный кот. Его шерсть была необычного цвета — темная медь с тяжелым, багровым подтоном, темные бурые уши чутко стояли торчком, а светло-зеленые глаза смотрели строго и хмуро. Ржавник, отец Сверели и наставник Алоглазки, двигался бесшумно, несмотря на широкие плечи и тяжелую поступь бродяги, которой он когда-то обладал.

– Хватит рассиживаться и собирать репьи боками, – бросил Ржавник, смерив ученицу тяжелым взглядом. – Рассветный патруль уже ушел. Мы идем к Гнилому оврагу. Живее, Алоглазка.

Сверель поспешно поднялась, виновато поведя ухом:

– Доброе утро, отец. Остроух еще спит, я думала…

– Думать будешь, когда воинское имя получишь, – оборвал ее Ржавник, но в уголках его глаз мелькнула мимолетная теплота, предназначенная только для дочери. – А пока иди и проверь кучу с добычей. Если оруженосцы снова оставили старейшинам вчерашних тощих землероек, тебе придется самой ловить им белок до заката.

Сверель скорчила забавную гримасу, незаметно подмигнула Алоглазке и потрусила в центр лагеря.

Алоглазка торопливо вскочила, чувствуя, как от волнения холодеют подушечки лап.

– Я готова, Ржавник.

– Вижу я, как ты готова, – буркнул наставник, разворачиваясь к выходу из оврага, где располагался лагерь. – Хвост прижала, уши приплюснула, дрожишь, как лист на ветру. Соберись. В лесу дрожь убивает быстрее лисицы.

Они вышли за пределы песчаного оврага, защищенного стеной колючего терновника. Воздух за пределами лагеря был густым и холодным. Лес племени Чёрной ночи просыпался неохотно: сырые ветви едва слышно потрескивали под тяжестью росы, под лапами пружинил толстый ковер из хвои.

Ржавник шел впереди, не сбавляя шага. Его медно-красная шерсть тоже выделялась среди пепельных сосен, хоть и не так отчаянно, как шкура Алоглазки. Он знал, каково это. Много лун назад он и его брат Камыш, ныне целитель племени, пришли в эти земли израненными, замерзающими бродягами без рода и племени. Их ненавидели, в них плевали, их сторонились. Лишь вмешательство Форели — тогда еще обычной воительницы, спасенной ими от своры бродячих псов, — позволило им остаться. Ржавник выбил свое право на жизнь в племени когтями и зубами, перетерпел тысячи презрительных взглядов. Именно поэтому, когда Терновница отказалась учить собственную дочь, а другие воители отвели глаза, Ржавник молча вышел вперед и коснулся носом плеча маленькой белой сироты при живых родителях.

– Стой, – резко бросил он, остановившись на краю неглубокого мшистого склона.

Алоглазка замерла, втянув голову в плечи.

– Что ты видишь? – спросил Ржавник, не оборачиваясь.

– Сосны… кусты можжевельника… склон, – неуверенно пробормотала она.

– А я вижу белое бельмо посреди темноты, – резко бросил наставник. Он повернулся к ней, его зеленые глаза сузились. – Ты идешь в полный рост. Ты поднимаешь хвост так, будто идешь покрасоваться перед Советом. Ты думаешь, раз звездные предки дали тебе шкуру цвета первого снега, значит, ты обречена питаться жуками?

Алоглазка сжалась, чувствуя, как в горле встает горький ком.

– Я… я не могу изменить свою шерсть, Ржавник…

– И не надо ее менять! – рявкнул кот, ударив темной лапой по земле. Сухая хвоя брызнула в стороны. – Ты должна научиться ею пользоваться, глупая кошачья голова! Если дерево кривое, оно не пытается стать прямой сосной, оно растет так, чтобы ловить свет там, где другие не могут! Посмотри на землю. Что там?

Алоглазка моргнула, стараясь сморгнуть навернувшиеся слезы, и опустила взгляд.

– Березовая кора… Лишайник на камнях… белые поганки…

– Именно, – голос Ржавника стал чуть тише, но не потерял своей суровости. – В этом лесу полно светлых пятен, если ты раскроешь свои алые гляделки и начнешь смотреть. Камни у ручья серые и белые. Березы в низине светлые. Иней по утрам — белый. Ты не можешь прятаться в черной тени, как твои бестолковые братцы, которые думают, что если они черные, то дичь сама полезет им в пасть. Тебе придется быть в десять раз умнее. Придется двигаться от света к свету. Замри на фоне березового ствола — и белка примет тебя за кору. Ложись на лишайник — и дрозд сядет тебе на спину. Ты поняла меня?

Алоглазка затаила дыхание. Никто и никогда не говорил с ней так. Мать только шипела, что белый цвет — это проклятие. Братья смеялись, что ее можно использовать вместо факела в темную ночь.

– Я… я поняла, – выдохнула она.

– Не слышу уверенности, – хмыкнул Ржавник. – А ну, покажи мне охотничью стойку. Вон тот камень видишь? Справа от него растет молодая березка. Доберись туда так, чтобы я не услышал ни шороха, и используй белый ствол. Живо!

Кошка подобралась. Она опустила живот почти до самой хвои, чувствуя, как утренняя влага холодит шерсть. Лапа за лапой. Медленно. Вес тела переносится плавно, подушечки нащупывают сухие веточки за мгновение до того, как перенести на них тяжесть, и аккуратно обходят их. Она скользнула через полосу сумрака — быстро, как вспышка, — и прижалась к шершавому, бело-серому стволу поваленной березы, практически сливаясь с ее светлой корой.

Ржавник сидел на месте, лениво подергивая кончиком хвоста. Несколько долгих мгновений он всматривался в заросли, затем чуть заметно кивнул.

– Уже лучше. Если бы ты еще не пялилась на меня своими рубинами, в которых отражается пол-леса, было бы совсем сносно. Прищуривайся, когда следишь за дичью. Твои глаза слишком яркие. А теперь — лови полевку. Я чую ее под корнями слева от тебя. Упустишь — будешь чистить подстилки старейшин до самого полнолуния.

Сердце Алоглазки заколотилось быстрее, но на этот раз не от страха, а от тихого, робкого азарта. Она принюхалась, уловив теплый, зерновой дух мыши, спрятавшейся под трухлявым пнем, прищурила веки, пряча багровый блеск зрачков, и бесшумно подалась вперед.

---

К полудню солнце едва пробивалось сквозь плотный полог, но в лагере племени Чёрной ночи стало суетливо и шумно. Сегодня было особое время — ночь полнолуния. Время Великого Перемирия, когда племена собирались у Четырех Деревьев на священной поляне.

Алоглазка лежала возле кучи с добычей, аккуратно умывая лапу. Рядом лежали две жирные полевки и дрозд — ее честная добыча, которую она лично положила старейшинам. Но даже этот скромный триумф мерк под тяжелыми взглядами, которые бросали на нее соплеменники.

У кучи стояли ее мать Терновница и сестра Ветроуска.

– Форелевая звезда берет ее на Совет? – не скрывая раздражения, прошипела Ветроуска, раздирая когтями тушку синицы. Ее гибкое темное тело нервно подергивалось. – Зачем? Чтобы опозорить нас перед остальными племенами? Скалозвезд и его пустошники и так насмехаются над нашими границами, а тут мы приведем… вот это.

– Твоя тетя слишком мягкосердечна, – холодно отозвалась Терновница, даже не повернув головы в сторону Алоглазки, словно та была пустотой. – Пригрела чужаков бродяг, теперь нянчится с уродцами. Но закон есть закон. Оруженосец должен увидеть Совет. Пусть идет. Пусть все племена посмотрят, какую насмешку подкинули нам предки.

Каждое слово матери падало на сердце Алоглазки тяжелым камнем. Она замерла, втянув когти, и опустила уши. Ей хотелось провалиться сквозь землю, раствориться в темноте оврага, стать невидимой — по-настоящему невидимой.

– Не слушай их, маленькая рыбка.

Рядом мягко опустилась предводительница. Форелевая звезда была прекрасна той спокойной, мудрой красотой, которой обладают кошки, прошедшие через сотни битв. Ее темно-серая шерсть отливала серебром, а под левым глазом белела причудливая отметина, напоминающая звезду с четырьмя лучами. Фиалковые глаза предводительницы смотрели с бесконечным теплом.

Именно Форелевая звезда согревала Алоглазку в детской, когда Терновница отворачивалась кормить других котят. Именно она приносила ей сладкие кусочки дичи и шептала сказки о звездных воинах, пока холод ночи сковывал лагерь.

– Они злятся, потому что боятся того, чего не понимают, – тихо произнесла Форелевая звезда, коснувшись хвостом поникших плеч юной кошки. – Ты чиста, как родниковая вода, Алоглазка. Твой цвет — не позор. Это напоминание о том, что свет и тьма всегда ходят рядом.

– Но племя Снежной бури… – робко выдохнула Алоглазка, вспоминая рассказы старейшин. – Они же белые. Все они. Светлые, как лед. Говорят, они смеются над тем, кто не похож на них. А надо мной будут смеяться все.

– Пусть попробуют, – послышалось сердитое сопение, и к ним подошла Сверель, волоча за собой свежую моховую подстилку. – Я лично расцарапаю нос любому снежному хвастуну, который посмеет хотя бы ухом повести в твою сторону! А если сунутся коты из Моросящего дождя, я их в их же реку окуну!

Форелевая звезда негромко замурлыкала, и этот звук подействовал на Алоглазку как целебный бальзам.

– Сверель права. Никто не посмеет обидеть кошку Чёрной ночи на священной земле. Собирайтесь. Луна уже встает над кронами. Пора в путь.

---

Поход на Совет всегда был испытанием, но для Алоглазки эта дорога казалась спуском в барсучью нору. Племя двигалось быстрой, бесшумной тенью через густые дубравы к границе. Впереди шла предводительница, за ней глашатай и старшие воины, а следом — оруженосцы.

Когда деревья расступились, открывая просторную низину, окруженную древними валунами, сердце Алоглазки замерло. Четыре гигантских дуба возвышались над поляной, раскинув узловатые ветви к круглому, налившемуся серебром диску луны. Но не деревья напугали ее, а количество незнакомых запахов.

Воздух был пропитан ароматами вереска, рыбьей чешуи, речной тины и чужой, терпкой кошачьей шерсти. Поляна кишела котами.

– Держись рядом со мной, – прошептал Ржавник, поравнявшись с ученицей. Его медный загривок был напряжен, хвост опущен. Он не любил Советы. Для бывшего бродяги здесь было слишком много старых врагов и косых взглядов. – Голову вверх, шаг твердый. Ты ученица воина, а не мышь под кустом.

Они спустились на поляну. Племена уже смешались в пестрые группы. Алоглазка во все глаза смотрела по сторонам.

Вот они — коты племени Моросящего дождя. Их яркие, рыжие, золотистые и черепаховые шкуры лоснились, пахли речной мятой и тиной. Они держались шумно, переговариваясь звонкими, быстрыми голосами. Чуть дальше, у подножия Большой скалы, расположились воины Отвесных скал — жилистые, серые, с длинными лапами и настороженными мордами, привыкшие к вольному ветру пустошей.

И, наконец, племя Снежной бури.

Алоглазка невольно затаила дыхание. Они были великолепны. Их шерсть отливала белизной, серебром и цветом утреннего инея. Они казались сотканными из морозного воздуха и чистого снега, двигались легко и гордо по смешанному лесу, не зная мрака вековых сосен.

И вдруг среди этой белизны она почувствовала себя еще более чужой. Ее сероватые отметины, ее странные красные глаза казались грубой подделкой под их чистое благородство.

– Глядите-ка, – раздался чей-то громкий, насмешливый голос, заставивший нескольких котов обернуться. – Эй, Черная ночь! Вы что, забыли постирать одного из своих оруженосцев? Или она упала в известковую яму?

Алоглазка сжалась, чувствуя, как шерсть на загривке встает дыбом от стыда.

К ним неторопливой, развязной походкой приближался молодой белый кот. Его лоснящаяся шерсть искрилась в лунном свете, словно свежий наст. Светло-серый хвост лениво покачивался из стороны в сторону, а на мордочке красовались тонкие серые полосы, подчеркивающие насмешливый прищур ярко-желтых, янтарных глаз.

Это был Снегопад — молодой воитель племени Снежной бури, чье имя уже гремело на границах за его дерзость и отвагу. За его спиной тихо пересмеивались его сестра Нежноушка и брат Снежник.

– А может, она сбежала из нашего лагеря, пока была котенком? – продолжал зубоскалить Снегопад, обходя Алоглазку по кругу, словно диковинную добычу. – Эй, белобрысая, ты как дорогу в наш лес потеряла? Тебе не говорили, что совы в ваших трущобах охотятся на все, что светлее комка грязи?

– Отойди от нее, Снегопад, пока я не проверила, насколько крепка твоя белая шкура против моих когтей! – яростно зашипела Сверель, выступая вперед и вздыбливая шерсть на медной грудке.

– Ого, какая защитница, – хмыкнул Снегопад, ничуть не испугавшись. Его желтые глаза с вызовом блеснули. – Темно-серая с медным брюхом… Типичная ночная оборванка. Я говорю не с тобой, медномордая, а с этой чудной птицей.

Он снова повернулся к Алоглазке, шагнув ближе, чем позволяли приличия Перемирия.

– Ну так что, чучело? Язык проглотила? Или вы в своих сумерках разучились мяукать?

Ржавник глухо зарычал, готовый вмешаться, но Алоглазка вдруг сама подняла голову. Впервые в жизни внутри нее вскипело что-то горячее и колючее, прогнав привычный парализующий страх. Сколько можно прятаться? Ее презирали в собственной палатке, ее чуждалась родная мать — неужели этот наглый белый кот из чужого племени думает, что сможет ранить ее глупыми насмешками?

Она распахнула глаза во всю ширь.

В лунном свете ее зрачки полыхнули чистым, зловещим рубиновым пламенем — глубоким, алым, словно обнаженное трепещущее сердце.

Снегопад осекся на полуслове. Насмешливая ухмылка сползла с его морды. Он невольно отшатнулся на полшага назад, его янтарные глаза широко раскрылись, встретившись с этим невозможным, кровавым взглядом.

– Я умею говорить, – тихо, но поразительно отчетливо произнесла Алоглазка. Ее голос не дрожал. – И я не теряла дорогу. Мой дом — там, где тени. А ты слишком громко трещишь для воина, Снегопад. Даже сороки в нашем лесу ведут себя скромнее.

Вокруг повисла тишина. Несколько оруженосцев из Моросящего дождя прыснули со смеху. Сверель победно задрала хвост трубой.

Снегопад стоял неподвижно, продолжая смотреть на нее. Вся его спесь и грубость внезапно испарились. В его взгляде больше не было насмешки — там появилось странное, ошеломленное любопытство. Он смотрел на тонкие серые полоски на ее хвосте, на светлую маску мордочки и, главное, в эти невероятные, пугающие и прекрасные алые глаза, каких он никогда не видел ни у одного кота во всех четырех племенах.

– Алые… – едва слышно пробормотал он, словно забыв о том, что вокруг стоят соплеменники. – Они правда алые…

– Хватит болтовни, – отрезал Ржавник, встав между ними массивной стеной своей медно-красной спины. – Предводители поднимаются на скалу. Пошел вон к своим, сосунок, пока я не забыл о законе Перемирия.

Снегопад медленно моргнул, словно очнувшись от наваждения. Он перевел взгляд на Ржавника, потом снова скользнул по белой фигурке Алоглазки, которая уже пряталась за плечом наставника. На его морду вернулась дерзкая полуулыбка, но теперь в ней не было злобы.

– Мы еще поговорим, ночная невидимка, – бросил он тихо, так, чтобы слышала только она.

Развернувшись, кот легкой, пружинистой походкой направился к соплеменникам из Снежной бури. Алоглазка заметила, как он на ходу отмахнулся от расспросов сестры, еще раз обернувшись через плечо, чтобы поймать ее взгляд.

---

Совет прошел как в тумане.

Форелевая звезда говорила с Большой скалы о дичи, о мягком начале сезона Листопада, о спокойствии на границах. Снежная звезда вещал о крепком молодняке своего племени, Скалозвезд жаловался на пересохшие ручьи на пустошах, а Папоротниковая звезда хвасталась жирной форелью.

Но Алоглазка не слышала почти ничего.

Она сидела у корней великого дуба, чувствуя плечом теплое дыхание Сверели. Подруга тихонько мурлыкала, время от времени шепча:

– Видала, как ты его умыла? Он чуть в собственный хвост не вцепился от неожиданности! Молодец, Алоглазка. Я же говорила — покажи им зубы, и они сами отскочат!

Алоглазка лишь слабо улыбалась, но мысли ее витали далеко. Время от времени она ловила на себе взгляд с противоположной стороны поляны. Снегопад сидел среди воинов Снежной бури. Он не слушал предводителей. Его янтарные глаза сверкали в темноте, неотрывно следя за белым силуэтом среди темных котов Чёрной ночи. И в этом взгляде было не презрение, а настойчивый, обжигающий интерес, от которого под шерстью бежали мурашки.

Когда Совет завершился и племена начали расходиться к своим территориям, на краю поляны возникла короткая заминка. Коты смешались в узком проходе между скалами.

Алоглазка шла позади племени, когда чье-то теплое плечо слегка задело ее бок.

– Ты плохо прячешься, – раздался над самым ее ухом знакомый шепот.

Она вскинула голову. Снегопад шел в полушаге от нее, умело делая вид, что просто пробирается к своей тропе. Лунный свет серебрил его лоснящуюся белую шерсть.

– Я и не прячусь, – тихо ответила она, настороженно поведя ушами.

– Зря, – хмыкнул он. Его желтые глаза блеснули в полутьме совсем близко. – В вашем темном буреломе ты выглядишь как белая ворона. Тебя же там со свету сживут, я же видел, как твои соплеменники на тебя косятся. Твоя собственная мать даже рядом не встала.

Алоглазка замерла, болезненно уколенная правдой его слов.

– Это не твое дело, кот Снежной бури.

– Мое, – нагло парировал Снегопад. Он чуть замедлил шаг, поравнявшись с ней нос к носу. – Знаешь… в нашем лесу березы и осины. Зимой там лежит чистый снег. Там никто не тычет носом в белую шерсть. Ты бы подошла нашему племени куда больше, чем этим кротам, жмущимся по канавам. Переходи к нам, Алоглазка.

Она опешила, остановившись как вкопанная.

– Что?..

– То, – Снегопад тоже остановился, его насмешливость окончательно уступила место странной, упрямой серьезности. – Я поговорю со Снежной звездой. Ты воительница по праву крови, хоть и родилась не под теми ветвями. В Снежной буре ты не будешь уродиной. Ты будешь… красивой. Одной из нас.

Сердце Алоглазки пропустило удар, а затем забилось быстро-быстро, словно пойманная птица. «Одной из нас». Слова, которые она мечтала услышать с самого первого дня, как открыла глаза. Жить там, где шерсть не является преступлением. Где белый цвет — это норма, гордость, сила.

Она посмотрела на Снегопада. Он стоял перед ней — сильный, гордый, независимый, готовый спорить со своим предводителем ради нее.

Но затем она перевела взгляд вперед.

Там, у границы леса, остановился Ржавник. Его темная медно-красная фигура высилась над тропой, а светло-зеленые глаза терпеливо выжидали в ночи. Рядом нетерпеливо переступала лапами Сверель, высматривая подругу, а чуть впереди шла Форелевая звезда, чья фиалковая отметина под глазом хранила память обо всех ее детских печалях.

Они были изгоями, ворчунами, бродягами и одиночками. Но они были ее защитой.

Алоглазка медленно выдохнула. Ее пугливость, казалось, осталась где-то позади, на залитой луной поляне Четырех Деревьев.

– Мое племя — Черная ночь, – тихо, но твердо произнесла она, глядя прямо в горящие янтарем глаза Снегопада. – Моя шерсть белая, но сердце мое пахнет сырой хвоей и сосновой смолой. Я не ищу легкой жизни среди снега.

Снегопад замер, ошеломленно моргнув. Никто и никогда в его жизни не отказывал ему с таким спокойным достоинством — тем более робкая, затравленная кошка, которую он еще час назад считал легкой добычей для насмешек.

В его глазах вспыхнуло неподдельное уважение, смешанное с азартом, от которого перехватывало дыхание.

– Ты упрямая, – медленно протянул он, и уголки его пасти дрогнули в широкой, искренней улыбке. – Упрямая и дикая. Что ж… тем интереснее. Но не думай, что я отстану, Алоглазка. Границы сходятся у ручья. Я буду ждать тебя там на каждом рассвете. И однажды ты все-таки перейдешь эту воду.

– Не перейду, – покачала головой она, но губы ее против воли тронула слабая, робкая улыбка.

– Посмотрим, – мурлыкнул Снегопад.

Он крутнулся на задних лапах и в несколько мощных прыжков нагнал своих соплеменников, растворившись среди светлых спин воинов Снежной бури.

– Эй! Ты там корни пустила? – донесся сердитый, но полный облегчения голос Сверели. Подруга уже бежала к ней по росистой траве. – О чем этот снежный болван с тобой шептался? Если он снова наговорил гадостей, клянусь Звездным племенем, я…

– Все хорошо, Сверель, – мягко перебила ее Алоглазка, впервые за долгое время чувствуя, как расправляются ее плечи. – Он просто… заблудился.

Ржавник молча подождал, пока они подойдут. Его хмурый взгляд скользнул по лицу ученицы, по ее сияющим алым глазам, в которых больше не было слез и вины, и в уголках его пасти промелькнуло подобие скупого одобрения.

– Шагом марш, – буркнул наставник, поворачивая в чащу. – До лагеря еще бежать и бежать. А завтра на рассвете — отработка боевых приемов. Будешь учиться сбивать с лап слишком длиннохвостых белых воинов.

– Слушаюсь, Ржавник, – звонко отозвалась Алоглазка.

Они вошли под вековые сосны. Тьма обступила их со всех сторон — густая, холодная, древняя. Но теперь Алоглазка больше не боялась ее. Она ступала мягко, перепрыгивая через узловатые корни, и ее белая шерсть мелькала среди теней не как позорное клеймо, а как острый, яркий лунный клинок, рассекающий вечную тьму племени Чёрной ночи.