Прошлое, пришедшее в настоящее

Сталь двух браслетов на левом запястье всегда казалась холоднее температуры тела.

Наоми привыкла к этому ощущению за долгие годы. Металл тихо звякал при каждом резком движении, врезаясь в тонкую кожу, заставляя помнить. Буква «Н» на одном звене, выгравированная четко и строго. Буква «М» на втором — чуть стершаяся от времени, сохранившая едва заметную царапину от падения на асфальт в один из тех бесконечно далеких августовских вечеров. Когда-то этих браслетов было два у разных людей: символ нелепой, мальчишеской клятвы, разделенной пополам. Но когда всё рухнуло, а мир раскололся на «до» и «после», Наоми просто забрала второй браслет себе. Чтобы он не остался валяться в грязи. Чтобы хоть что-то напоминало о том, что то лето вообще существовало.

Очередная смена в поликлинике Аоки подходила к концу. За окнами процедурного кабинета сумерки медленно заливали улицы Токио густым сине-фиолетовым маревом — точь-в-точь таким, какого цвета был левый глаз Наоми. Правый, серебристо-серый, видел этот мир чуть более блекло, но совершенно отчетливо. Гетерохромия никогда не мешала ей работать со скальпелем или шовным материалом; напротив, пациенты часто замирали, заглядывая в ее лицо, и в этой мимолетной растерянности забывали о страхе перед уколом.

– Нао, ты опять заполняешь карты вручную? Я же просила передать это интернам, – в кабинет без стука вошла Аоки Киёми.

Киёми сбросила белый халат на спинку стула, оставшись в строгой темной блузке. Ее черные волнистые волосы, спускавшиеся до середины спины, слегка растрепались после сложной операции в травматологии, но дерзкие карие глаза блестели привычной энергией. В каждом ее жесте, в манере вскидывать подбородок безошибочно угадывалась порода Баджи: тот же неукротимый нрав, та же упрямая складка у губ. Разве что Киёми, в отличие от своего старшего брата Кейске, вовремя научилась сдерживать кулаки и направлять ярость в безупречную хирургическую точность.

– Интерны напутают с дозировками анальгетиков, а разгребать потом твоему мужу, – спокойно отозвалась Наоми, не отрывая взгляда от бланка. Ее короткие каштановые волосы с тонкими белыми прядями у висков качнулись, когда она поставила печать. – Ясуо и так слишком много нервничает из-за проверок министерства. Не стоит добавлять ему седых волос.

– Мой благоверный директор клиники слишком любит порядок, – фыркнула Киёми, прислонившись бедром к краю стола. – Но ты права. Слушай, Кейске передавал, что Манами сегодня приготовила ужин на целую армию. Кацуми требует «тетю Нао». Если ты не придешь, пятилетний ребенок объявит бойкот вечерней сказке, а мой братец с горя разнесет гостиную.

Наоми едва заметно улыбнулась уголками губ. Образ взрослого Кейске Баджи — живого, шумного, остепенившегося владельца зоомагазина, который до сих пор вздрагивал от плача собственной дочери и боготворил жену, — был одним из немногих островков покоя в ее жизни.

– Я зайду ненадолго, – сказала Наоми, закрывая последнюю папку. – Только сначала загляну домой. Нужно переодеться, да и Фуми обещал принести черновики новой главы.

– Твой братец опять пишет до утра и питается растворимой лапшой? – Киёми покачала головой, в ее голосе прозвучало искреннее сочувствие. – Передай Фумихико, что если он доведет себя до гастрита, я лично промою ему желудок самым толстым зондом, который найду в стационаре. Без анестезии.

– Он оценит заботу, – хмыкнула Наоми.

Она встала, потянулась, чувствуя привычную тянущую ломоту в левой руке. Старая травма давала о себе знать каждый раз перед сменой погоды. На ладони белел неровный след глубокого пореза — напоминание о семье отца, о холодных коридорах чужого особняка, о том времени, когда девятилетней девочке пришлось быстро повзрослеть.

Когда они вышли на улицу через задний двор поликлиники, небо окончательно затянуло тяжелыми свинцовыми тучами. В воздухе пахло озоном, мокрым асфальтом и надвигающейся грозой.

В узком переулке между аптечным складом и жилым домом послышался глухой, гортанный лай.

Наоми замерла на полушаге.

Ее дыхание мгновенно перехватило. Внутренности сжались в ледяной ком, а пальцы левой руки непроизвольно свело судорогой, впиваясь ногтями в тот самый застарелый шрам на ладони. Из тени мусорных баков показалась крупная бродячая собака с оскаленной мордой. Зверь глухо зарычал, напружинив лапы.

Перед глазами Наоми на долю секунды вспыхнуло совсем другое воспоминание: закрытый вольер, холодный смех мачехи, безразличный голос, отдающий приказ, и бешеный лай добермана, несущегося на девятилетнего ребенка, которому некуда было бежать.

– Эй! Пошла вон! – резкий, свирепый окрик Киёми разорвал оцепенение.

Сестра Баджи шагнула вперед, подобрала с земли увесистый обрезок пластиковой трубы и с такой яростной силой ударила им по мусорному баку, что металл взвыл. Собака, испугавшись грохота и свирепого блеска карих глаз девушки, взвизгнула и метнулась вглубь переулка.

Наоми медленно выдохнула, заставляя сердце замедлить бешеный бег. Ее лицо оставалось бледным, но внешне совершенно спокойным — лишь побелевшие костяшки пальцев выдавали пережитый ужас.

– Нао, ты как? – Киёми повернулась к ней, бросив трубу, и в ее дерзком взгляде плеснулась непривычная мягкость. – Черт бы побрал этих бродячих псов. Надо сказать Ясуо, чтобы вызвал службу отлова.

– Все в порядке, – голос Наоми звучал ровно, как у врача у постели больного. Она опустила руку в карман плаща, нащупав кончиками пальцев холодную рукоять скрытого пистолета — привычка, от которой она так и не смогла избавиться, наследие фамилии Игараши, от которой они с братом с таким трудом отреклись. – Просто неожиданно. Пойдем, дождь начинается.

---

Дом Баджи пах выпечкой, ванилью и влажной собачьей шерстью — Кейске так и не смог отказать себе в удовольствии держать дома двух огромных, абсолютно добродушных псов, которые, к счастью для Наоми, во время ее визитов дисциплинированно закрывались на заднем дворе или в дальней комнате. Баджи знал о ее страхе и, при всей своей внешней дикости, оберегал подругу юности с поразительной деликатностью.

Манами встретила ее в прихожей. Серебряные волосы жены Кейске были собраны в небрежный узел, мягкие голубые глаза светились неподдельным теплом.

– Нао, ты промокла, – мягко укорила Манами, принимая у нее пальто. Тонкие, точеные руки хореографа двигались плавно, словно в танце. – Проходи скорее. Кен и Эмма тоже здесь, приехали полчаса назад.

– Дракен здесь? – Наоми сняла туфли, чувствуя, как домашнее тепло постепенно вытесняет уличный холод.

– И Такемичи заскочил, – вздохнула Манами, и в ее спокойном взгляде на миг промелькнула тень грусти. – Он опять выглядел так, будто не спал трое суток. Кейске пытается напоить его чаем, но ты же знаешь нашего капитана... он скорее скормит ему банку варенья целиком.

Наоми прошла в гостиную.

Картина, открывшаяся ей, могла бы показаться идиллической любому стороннему наблюдателю.

На ковре сидела пятилетняя Кацуми — копия отца с черными кудряшками, но с ясными, упрямыми глазами матери. Девочка увлеченно рисовала что-то восковыми мелками. Рядом с ней сидел Дракен — Рюгуджи Кен, ставший шире в плечах, с неизменной татуировкой дракона на виске, но в простом домашнем свитере. Он аккуратно придерживал лист бумаги, пока малышка с упоением черкала по нему красным цветом. Эмма сидела на диване рядом, листая какой-то журнал и положив голову на плечо мужа; ее золотистые волосы отросли, лицо дышало зрелой, спокойной женственностью.

Кейске стоял у низкого столика, скрестив руки на груди, и о чем-то спорил с Ханагаки Такемичи.

– Я говорю тебе, Такемичи, если ты не перестанешь копаться в том, что мертво, ты сам ляжешь в землю! – Баджи оскалился, обнажая привычные клыки, но в его черных глазах не было злости — только глухая, выжигающая тревога.

– Кейске, перестань орать при ребенке, – осадила его Киёми, проходя следом за Наоми и плюхаясь в кресло.

– Тетя Нао! – Кацуми вскинула голову, бросила мелок и с радостным писком бросилась к Наоми.

Наоми легко подхватила девочку на руки. Несмотря на ноющую боль в левом предплечье, она крепко прижала к себе маленькое теплое тело. Кацуми пахла детским мылом и молоком.

– Привет, бунтарка, – тихо сказала Наоми, коснувшись носом ее щеки. – Что ты сегодня нарисовала?

– Дракона! Дядя Кен сказал, что он похож на гусеницу, но папа сказал, что дядя Кен ничего не понимает в искусстве! – звонко доложила малышка.

В комнате раздались негромкие смешки, но общее напряжение, висевшее в воздухе до прихода Наоми, никуда не исчезло. Оно лишь затаилось по углам, как пыль под тяжелой мебелью.

Наоми опустила Кацуми на пол и перевела взгляд на Такемичи.

Ханагаки постарел. Не по годам — ему было столько же, сколько и остальным, около двадцати семи, — но глубокие тени под глазами и залегшая складка между бровями делали его похожим на человека, который нес на плечах непосильную тяжесть рушащегося неба. Он поймал разноцветный взгляд Наоми, виновато и болезненно улыбнулся.

– Привет, Нао-чан.

– Привет, герой, – негромко отозвалась она.

Ее правый серебряный глаз и левый сине-фиолетовый смотрели прямо в душу. Она знала. Они все знали.

Они выжили. Баджи не погиб на Кровавом Хэллоуине — Наоми, тогда еще тринадцатилетняя девчонка с бинтами на руках и начальными медицинскими навыками, зубами вгрызлась в его жизнь вместе с врачами скорой, а потом Киёми и Ясуо вытаскивали его буквально с того света. Эмму успели спасти. Дракен остался жив. Изана Курокава выжил в бойне в Йокогаме, выбрав свой собственный, мрачный путь.

Такемичи спас почти всех. Спас ценой того, что потерял самого главного человека.

Майки ушел.

Человек, чье имя больше не произносили вслух в этом доме, растворился во тьме Токио, забрав с собой часть их душ. «Бонтен» — слово, которое звучало в полицейских сводках и криминальных хрониках, словно приговор. Изана и Манджиро правили этой бездной, окруженные верными псами вроде Санзу и братьев Хайтани.

– Наоми, – тихо позвал Дракен, когда Манами увела Кацуми на кухню мыть руки, а Киёми ушла следом, громко обсуждая меню.

Кен посмотрел на нее снизу вверх. В его глазах застыла та самая невыносимая пустота, которая жила и в сердце Наоми. Пустота человека, потерявшего свою вторую половину.

– В городе неспокойно, – глухо произнес Дракен. – На границах Синдзюку началась резня. «Ликорис» выдавливает людей Бонтена из портовых складов.

Наоми даже бровью не повела, лишь пальцы на левом запястье слегка коснулись гравировки «Н» и «М».

– Коичи всегда брал то, что считал своим по праву, – холодно произнесла она.

Имя их сводного старшего брата прозвучало в комнате как удар хлыста.

Игараши Коичи. Наследник криминальной империи их отца, человек со стальными глазами и полным отсутствием жалости к кому бы то ни было. Когда Наоми и Фумихико сбежали, взяв фамилию матери — Такаяма, — Коичи не стал их преследовать. Он просто вычеркнул их из списков живых, сочтя слабыми. А теперь его организация, названная в честь цветка смерти, вела планомерную войну за влияние в столице.

– Коичи безумен, Нао, – покачал головой Баджи, подходя ближе и опираясь ладонью о край стола. – Он не считается с правилами. Если Бонтен решит ответить в полную силу... под перекрестный огонь попадут все. Такемичи говорит, что видел людей Санзу возле твоего квартала.

– Санзу Харучиё меня не тронет, – отрезала Наоми с той непоколебимой уверенностью, которая заставляла даже бывших капитанов Свастики замолкать. – Он помнит, кто зашивал ему распоротое плечо шесть лет назад, когда его бросили подыхать в переулке Роппонги. И он знает, что я не лезу в их дела.

– Дело не в Санзу, Нао-чан, – тихо, почти шепотом перебил ее Такемичи. Он поднял на нее полные боли глаза. – Майки... он меняется. С каждым месяцем он становится всё дальше. Кажется, будто в нем вообще не осталось ничего человеческого. Изана держит структуру, но Манджиро... он словно ищет повод, чтобы сгореть дотла. И если «Ликорис» даст ему этот повод...

– Хватит, – резко сказала Наоми.

Слово упало тяжело, как каменная плита. Наоми стояла прямо, ее хладнокровие, заработанное годами работы в операционных и детством в доме клана Игараши, остекленело на лице безупречной маской.

– Мы сделали свой выбор десять лет назад. Он сделал свой. Я не стану обсуждать призраков, Такемичи. У меня завтра две плановые операции в семь утра.

Она развернулась, коротко бросив:

– Передайте Манами, что я попробую ее пирог в следующий раз. Берегите Кацуми.

Никто не попытался ее остановить. Дракен лишь опустил голову, глядя на красный рисунок на ковре, а Баджи тяжело сжал кулаки, шумно втянув воздух сквозь зубы.

---

Дождь хлынул с неба сплошной ледяной стеной, едва Наоми свернула на свою улицу.

Зонт почти не спасал: порывы осеннего ветра швыряли крупные капли в лицо, намочив пряди волос. Белые полосы у висков намокли и прилипли к щекам.

У подъезда ее двухэтажного дома в тихом районе неподалеку от Синдзюку стояла знакомая фигура под большим черным зонтом. Мужчина курил, нервно постукивая ногой по мокрой ступеньке.

– Ты задержалась, Нао, – Фумихико отбросил окурок в урну и шагнул ей навстречу.

Ее брат-близнец выглядел так, как всегда выглядел в разгар работы над очередной рукописью: мятый темно-серый свитер, взлохмаченные каштановые волосы, резкие скулы и горящие сине-фиолетовые глаза — точь-в-точь как ее левый глаз. В руках он держал объемистую папку, тщательно завернутую в непромокаемый пакет.

– В клинике были дела, потом зашла к Баджи, – Наоми достала ключи от входной двери. – Ты сам почему не дома? Опять бросил текст на кульминации?

– Не мог сидеть на месте, – раздраженно бросил Фумихико, поднимаясь следом за ней по узкой лестнице на второй этаж. – Наш дражайший братец Коичи сегодня ночью перешел черту. Мне звонил информатор из издательства — те ребята, что ведут криминальную хронику. «Ликорис» накрыл конвой Бонтена на объездной. Говорят, стреляли из автоматического оружия. Трупов не меньше десятка.

Наоми открыла замок, толкнула тяжелую дверь своей квартиры и включила свет в прихожей.

– Коичи ищет смерти, – спокойно отозвалась она, разуваясь и вешая мокрый плащ на крючок. – Или пытается доказать призраку нашего отца, что он превзошел всех. Это его война, Фуми. Не наша.

– Да плевать мне на Коичи! – Фумихико вспыхнул, с силой бросив папку на тумбочку в коридоре. Его гордый, вспыльчивый нрав всегда с трудом уживался с ледяным спокойствием сестры. – Плевать, сдохнет он в канаве или станет королем преисподней! Но ты живешь в трех кварталах от их чертовой границы! Ты ходишь пешком через переулки, носишь эти чертовы железки на руках...

Он замер, уставившись на ее запястье, где металл негромко звякнул, когда Наоми стянула резинку с волос.

– Ты до сих пор носишь его, – с горечью, в которой сквозила застарелая боль, произнес брат. – Браслет Манджиро. Прошло столько лет, Нао. Он преступник. Он чудовище, о котором полиция боится писать в отчетах. А ты хранишь его вещь так, будто он завтра вернется и позовет тебя кататься на своем дурацком байке.

– Фумихико, замолчи, – в голосе Наоми не было злости, но возникла такая давящая, холодная тишина, что писатель осекся.

Она подошла к нему вплотную, положила здоровую правую руку ему на плечо. Ее разноцветные глаза смотрели прямо и твердо.

– Я помню всё, что было. И помню, кем он стал. Браслеты напоминают мне не о том, кого мы потеряли, а о том, что я сама осталась человеком. Не смей указывать мне, что носить на собственном теле.

Фумихико отвел взгляд, стиснув челюсти. Его кулаки дрожали, но он глубоко вздохнул, признавая поражение. За всю жизнь он ни разу не смог сломать волю сестры — и в глубине души молился, чтобы эта воля никогда не дала трещину.

– Ладно, – глухо выдохнул он. – Прости. Просто... будь осторожна, ладно? Если начнется стрельба, звони мне сразу. Я заберу тебя к себе за город. Там тихо.

– Хорошо. Иди домой, Фуми. И поешь нормально. Киёми грозилась выпотрошить тебя лично, если узнает, что ты опять на кофе и сигаретах.

Брат слабо усмехнулся, чмокнул ее в макушку и вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Наоми осталась одна.

Она заперла замок на два оборота, накинула цепочку. В квартире стояла гулкая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь мерным перестуком дождевых капель по стеклам.

Наоми прошла на кухню, не зажигая верхнего света — лишь маленькую лампу над столешницей. Налила в стакан воды, выпила залпом. Левая рука ныла нестерпимо, тупая пульсация поднималась от шрама на ладони к локтю.

Она оперлась о край раковины и закрыла глаза.

Перед внутренним взором, вопреки всем запретам и возведенным стенам, всплыл образ.

Тринадцать лет.

Берег реки, запах цветущей сакуры и бензина. Мальчишка с золотистыми растрепанными волосами, с тайяки в зубах, смеющийся так открыто и легко, словно в мире вообще не существовало горя. Бездонные черные глаза, в которых тогда еще плескалось тепло полуденного солнца.

– Эй, Нао! Если ты будешь такой серьезной, у тебя раньше времени появятся морщины! Держи, я отломил половинку. Она с бобами, как ты любишь.

И потом, двумя годами позже, на крыше старого здания, под шум автострады:

– Мы всегда будем вместе, слышишь? Ты, я, Кенчин, Кейске... Даже если всё изменится, эти браслеты — наша связь. Пока они у нас, никто не сможет нас сломать.

Наоми судорожно вдохнула, оборвав воспоминание.

Она открыла глаза, глядя на свое отражение в темном кухонном окне. Взрослая женщина, врач, пережившая насилие в семье отца, побег, уличные войны подростков, кровь на своих ладонях. Она научилась стрелять без промаха. Научилась резать живую плоть скальпелем, не дрогнув ни единым мускулом. Научилась жить с пустотой внутри.

«Я справляюсь», – повторила она про себя давнюю мантру. «Мы все справляемся».

Внезапный звук заставил ее замереть на месте.

Это не был раскат грома.

Глухой, тяжелый удар о входную дверь квартиры. Словно снаружи кто-то навалился всем телом, оседая вниз.

Затем — слабый, царапающий звук по дереву.

Наоми не закричала. Ее хладнокровие, выверенное годами экстремальных ситуаций, включилось мгновенно, блокируя любые эмоции. Мысли стали четкими, кристально ясными.

Она бесшумно скользнула в спальню. Выдвинула ящик прикроватной тумбочки, сняла с предохранителя компактный полуавтоматический пистолет — оружие отца, которое она знала вдоль и поперек. Патрон уже был в патроннике. Левая рука отозвалась резкой вспышкой боли, но правая держала рукоять мертво, с профессиональной устойчивостью.

Шаг. Еще шаг. Мягкая поступь по деревянному полу коридора.

Звук у двери повторился — судорожный, прерывистый вздох и невнятный хрип с той стороны порога.

Наоми подошла вплотную к двери, остановилась сбоку от косяка, чтобы не оказаться на линии возможного выстрела сквозь тонкую филенку. Подняла пистолет на уровень груди.

– Кто там? – ее голос прозвучал жестко, сталью разрезая темноту прихожей.

Ответа не последовало. Лишь влажный шорох ткани о дерево и тихий, едва различимый стон, полный такой запредельной усталости, от которой у Наоми на мгновение перехватило дыхание.

Она глянула в глазок.

На лестничной площадке мигала тусклая лампа. На полу перед дверью темнело бесформенное пятно. Человек сидел, прислонившись спиной к косяку, опустив голову. Вокруг него по бежевому линолеуму медленно расползалась густая, почти черная лужа.

Кровь. Слишком много крови.

Наоми нахмурилась. Если это засада людей Коичи — это было слишком глупо и театрально. Если это раненый сосед — медлить означало дать ему умереть от геморрагического шока.

Она плавно опустила пистолет стволом вниз, удерживая палец вдоль спусковой скобы, левой рукой аккуратно сняла цепочку и повернула замок.

Резко распахнула дверь внутрь, держа оружие наготове.

Тело, потеряв опору, завалилось набок, перевалившись через порог прямо на коврик ее прихожей.

Пистолет в руке Наоми не дрогнул, но ее дыхание замерло в горле.

Человек был одет в дорогой черный плащ из тонкой шерсти, насквозь пропитанный дождевой водой и чужой — а может, и собственной — кровью. Рукава рубашки под плащом были разорваны.

Но не это заставило сердце Наоми пропустить удар, а затем сорваться в бешеный, оглушающий галоп.

Волосы.

Короткие, выбеленные почти до снежной белизны, мокрыми прядями разметавшиеся по бледному лбу.

На шее, на бледной, тонкой коже, отчетливо темнела татуировка дракона — такая же, как у Дракена, но выбитая на теле человека, который когда-то поклялся нести этот груз в одиночку.

Мужчина медленно, словно преодолевая нечеловеческое сопротивление, повернул голову.

Его веки дрогнули и приподнялись.

Черные глаза. Бездонные. Лишенные прежнего солнечного тепла, выжженные дотла внутренней тьмой, окруженные болезненными тенями — но до боли, до крика, до разрыва аорты знакомые.

Майки.

Глава Бонтена лежал на пороге ее квартиры, как бродячий пес, истекающий кровью под безжалостным осенним ливнем.

– Нао... – его голос был едва слышен сквозь шум дождя за распахнутой дверью. Сухой, хриплый шепот, похожий на шелест опавших листьев. – Ты... все еще... носишь его.

Его мутный взгляд на долю секунды зацепился за ее левое запястье, где из-под манжеты свитера тускло блеснули два металлических браслета: «Н» и «М».

Уголок его окровавленных губ дрогнул в тени той самой детской, невозможной улыбки, которую она помнила тринадцать лет.

А затем его веки сомкнулись, голова бессильно запрокинулась назад, и Манджиро Сано провалился в небытие.

Наоми застыла на секунду, чувствуя, как мир вокруг нее осыпается мелким стеклом.

Прошлое вернулось. Оно пришло в ее настоящее, пропитав порог ее дома запахом пороха, железа и надвигающейся бури.

Пистолет с глухим стуком лег на обувную полку.

– Черт бы тебя побрал, Манджиро, – прошептала Наоми пересохшими губами.

Она опустилась на колени прямо в лужу разбавленной дождем крови, прижала пальцы к его сонной артерии, нащупывая слабый, нитевидный пульс, и ее врачебные руки начали действовать прежде, чем сердце успело осознать масштабы катастрофы.