Я отдам тебе своё сердце

Стеклянный стакан из тяжелого хрусталя с глухим стуком опустился на столешницу из мореного дуба, оставив на полированном дереве влажный след от односолодового виски.

В полутемном кабинете стоял густой, едкий запах табака, пороха и застарелой ярости. Филлип Яров сидел, откинувшись на спинку массивного кожаного кресла, и не мигая смотрел в темноту за панорамным окном. Его светлые, вечно растрепанные волосы отливали серебром в свете далеких неоновых вывесок, а черные, как сама преисподняя, глаза лихорадочно блестели.

На столе, среди россыпи гильз и неоплаченных счетов, лежала тонкая белая папка.

Три года. Три бесконечных, кровавых, проклятых года он жил словно с вырванным легким. Без воздуха. Задыхаясь в собственной желчи, заливая глотку алкоголем и срывая кулаки о лица тех несчастных, кто имел неосторожность просто косо на него взглянуть. Бизнес отца трещал по швам, партнеры шептались за спиной, называя младшего Ярова бешеным псом, которого пора пристрелить. Старший брат, Стас, устал вытаскивать его из уличных боен и полицейских участков, куда Филлип попадал после очередного налета на цыганские кварталы.

Филлип врывался в дом Горцыных с оружием в руках, требуя ответа, выбивая двери, готовый перерезать глотку каждому, лишь бы узнать, куда старый Барон спрятал свою дочь. Но старик молчал, глядя на него с неприкрытым презрением и ненавистью.

И вот сейчас перед ним лежали координаты.

Стас вошел в кабинет бесшумно, остановившись у двери и скрестив руки на груди.

– Ты начнешь войну, Фил, – негромко, устало произнес он. – Барон поднял на уши весь город, когда узнал, что наши ищейки вышли на ее след. Если ты тронешь девчонку, кровь польется рекой. Отцы тридцать лет строили этот мир.

Филлип медленно повернул голову. Черты его лица за эти три года огрубели, стали острее, хищнее. Широкие плечи напряглись под тонкой тканью черной рубашки.

– Пусть весь этот гребаный мир сгорит дотла, – его голос прозвучал хрипло, с едва сдерживаемым рычанием. – Мне плевать на их мир. Она моя. Была ею с самого первого дня, когда научилась дышать.

Он взял со стола глянцевую фотографию. С нее на него смотрела повзрослевшая, невероятная, невозможная Эрика. Миниатюрная фигурка, скрытая под пальто оверсайз, прямые темные волосы цвета горького шоколада, рассыпанные по плечам, чуть вздернутый аккуратный носик и губы… чертовы пухлые губы, вкус которых он помнил до мельчайшей детали. Но главное – глаза. Темно-синие, с изумрудным отливом, глубокие, как штормовой океан. В них больше не было детской наивности, но остался тот самый чистый, гордый свет, который когда-то держал его на плаву.

Филлип провел большим пальцем по ее изображению, сминая бумагу. Внутри, в районе солнечного сплетения, вспыхнуло то самое дикое, удушающее пламя, которое не угасало ни на секунду.

Она сбежала. Ее спрятали, как редкую жемчужину, окружили охраной, заперли в стеклянной клетке чужого города. Но она забыла, что от хищника нельзя скрыться, если он уже почувствовал запах твоей кожи.

---

Они ведь росли вместе. Сколько Филлип помнил себя, столько рядом была она. Маленькая, хрупкая девочка, в жилах которой текла гремучая смесь цыганской бунтарской крови отца и холодной русской аристократичности матери. Она была ангелом среди волков. Пока их отцы делили сферы влияния, грузы и теневые потоки, а матери пили чай и открывали бутики, дети делили между собой весь мир.

Эрика, ее брат Жор, Стас и Филлип. Для нее все они были братьями. Но Филлип никогда, ни единой секунды не смотрел на нее как на сестру.

Он помнил школьные годы, когда каждый сопляк во дворе пытался подарить ей чертов цветок или позвать на прогулку. Филлип не спорил – он просто ломал им носы за гаражами. Он дрался до хруста собственных