Судьба

Холод подземелий Хогвартса въедался под кожу даже сквозь шерстяную ткань мантии, но ничто не могло сравниться с тем леденящим ужасом, который сковал сердце Нэлии Блэк ровно месяц назад.

Она до сих пор помнила каждый звук той ночной тишины. Помнила, как дрожали её пальцы, расстёгивая пуговицы на сюртуке Северуса Снейпа, как его тяжёлое, прерывистое дыхание обжигало её шею, и как в полумраке его глаза — обычно похожие на два пустых туннеля — на мгновение вспыхнули чем-то невыносимо живым, жадным и сокрушительным. Той ночью в праздничном угаре замка рухнули все стены, которые он возводил годами, и Нэлия, любившая этого замкнутого, измученного человека с наивной и беззаветной преданностью, отдала ему всё, чем владела: своё тело, свою древнюю магию стихий и свою израненную душу.

А на рассвете пришла расплата.

Северус поднялся с постели первым. Он даже не взглянул на неё, поспешно застёгивая манжеты. Его голос, когда он заговорил, был сухим, ядовитым и абсолютно безжалостным:

– Одевайтесь и уходите, мисс Блэк. Немедленно.

Она замерла, сжимая в кулаке край простыни, её длинные, цвета воронова крыла волосы рассыпались по бледным плечам.

– Северус…

– Профессор Снейп, – с отвращением к самому себе и к ней отрезал он, наконец повернувшись. Лицо его превратилось в непроницаемую гипсовую маску. – То, что произошло здесь, было чудовищной, непростительной ошибкой. Пьяным помутнением рассудка. Это ничего не значило и никогда не повторится. Вы сотрете этот вечер из памяти, вернётесь в свою спальню и сделаете вид, что этого никогда не существовало. Если с ваших уст сорвется хоть слово — вы вылетите из школы в тот же день.

Он не дал ей ответить. Взмахом палочки открыл дверь лаборатории, выталкивая её прочь этим безмолвным, унизительным жестом.

И вот теперь, месяц спустя, Нэлия сидела на краю кушетки в больничном крыле. Руки мадам Помфри, водившей диагностическими чарами над её животом, внезапно дрогнули. Серебристое сияние над тонким станом девушки окрасилось в мягкий, золотисто-алый цвет зарождающейся жизни.

– Ох, дитя моё… – тихо выдохнула целительница, и в её глазах мелькнула острая боль. – Ты беременна. Срок — около четырёх недель.

Воздух в палате внезапно задрожал, нагрелся до предела: стихия огня, спавшая в крови Нэлии, отозвалась на сокрушительный удар в самое сердце. Девушка зажмурилась, изо всех сил заставляя пламя внутри отступить. Ребёнок. Плод той единственной ночи, которую приказали забыть. Сын или дочь человека, который презирал даже память о её прикосновениях.

Первым, к кому она пошла в отчаянии, был Альбус Дамблдор.

Старый директор встретил её без единого упрёка. В его кабинете среди тиканья серебряных приборов пахло лимонными дольками и старыми пергаментами. Когда Нэлия, с трудом сдерживая подступающие к горлу рыдания, опустилась в кресло и открыла правду, Дамблдор лишь подошёл к ней, опустился на одно колено и накрыл её холодные, дрожащие пальцы своими теплыми морщинистыми ладонями.

– Нэлия, милая девочка, – произнёс он с такой бесконечной, отеческой нежностью, от которой у неё защемило в груди. Он смотрел на неё с любовью, какую дарят лишь самым драгоценным, долгожданным детям — детям, которых у него самого никогда не было. – Ты не одна. Слышишь меня? Никогда больше не смей думать, что ты одинока в этом мире. Новая жизнь — это великий дар, в чьей бы тени она ни зародилась. Я защищу тебя. Я защищу твоего малыша, чего